Книга Туманные души, страница 59 – Олеся Павлова

А потом женщины начали качать. Движение было синхронным - раз, два, три, раз, два, три, - и в этой синхронности не было ничего человеческого. Так не раскачивают живых детей. Так раскачивают пустоту, надеясь, что она наполнится. Руки двигались в одном и том же ритме, и в этом ритме была монотонность маятника, неумолимость часов, отмеряющих вечность. Зазвучал тягучий, монотонный звук, без слов, без мелодии, вырывающийся из приоткрытых губ. Нота, которую тянули и тянули, не меняя высоты, и от этого воя, а это был именно вой, притворившийся пением, у Глеба зашевелились волосы на затылке. Звук проникал под кожу, холодил позвоночник, заставляя сердце сбиваться с ритма.

Из приоткрытых губ женщин вытекали тонкие струйки тумана. Они струились вниз, к детям, обволакивали их, просачивались в ноздри, в глаза, в рот, и детям это нравилось, их лица не оживали, но туман, входя в них, словно наполнял пустые сосуды. Это было кормление. Жуткое, противоестественное кормление мёртвых живой мглой.

Глаза женщин, затянутые туманом, были обращены к Ульяне. Десятки, может быть, больше, сосчитать было невозможно, потому что фигуры всё проступали и проступали из тумана, и каждая смотрела на неё с ожиданием. Страшное, терпеливое ожидание, какое бывает у голодных, которые точно знают, что их накормят. Медленно и нехотя, всё с той же механической синхронностью, которая была хуже любого хаоса, они начали расступаться. Они отступали в стороны, образуя проход, и в этом движении не было почтения, только покорность. Так расступаются перед тем, кто сильнее.

Из прохода, босиком по чёрной воде, вышла она.

Синяя ветровка, выцветший рукав. Светлые волосы, выбившиеся из-под резинки. Она не качала ребёнка, её руки были пусты. И глаза, единственные среди всех, не были затянуты туманом. Они были живыми.

Мир для Ульяны рухнул в одну секунду. Не стало больше ни холода, ни озера, ни команды за спиной. Она не слышала, как вскрикнул Денис, как Ивар чертыхнулся сквозь зубы. Только эта фигура. Синяя ветровка, которую она помнила с детства, навсегда въевшийся в память выцветший рукав. Светлые волосы, выбившиеся из-под резинки. И родной знакомый взгляд.

— Мама, - выдохнула Ульяна. Голос сорвался в шёпот, в горле встал ком. Она почувствовала, как задрожали колени, как что-то горячее потекло по щекам, хотя она даже не заметила, когда начала плакать. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она гнала от себя надежду, хоронила её, закапывала, но вот она стоит. Настоящая, живая, её мама.

Женщина в синей ветровке улыбнулась. Той самой мягкой улыбкой, чуть виноватой, с лёгким прищуром, которую Ульяна помнила с детства. Рука матери поднялась в знакомом жесте, чтобы смахнуть прядь волос с лица. Машинальный, родной, сто раз виденный жест. И Ульяна сделала шаг. Она не почувствовала холода воды, не услышала, как Глеб что-то отчаянно кричит. Она видела только руку, протянутую к ней. Руку, которая когда-то гладила её по голове, завязывала шарф, держала её ладошку по дороге в школу. «Иди ко мне», - говорил этот жест. «Я ждала тебя».

— Ульяна! - голос Ивара долетел до неё как сквозь вату.

Она не обернулась. Она сделала второй шаг. Вода уже поднялась выше щиколоток, холод обжёг ноги, но она не замечала. Потому что мама была здесь, и мама звала её.