Онлайн книга «Туманные души»
|
Глеб слушал их и смотрел на туман. Тот стоял у кромки воды, плотный и неподвижный, и в глубине его мерцал всё тот же живой пульс. Он думал о том, что ответ где-то рядом, ближе, чем им кажется. Но пока ускользает, как та травинка, заложенная между страниц. * * * Июнь 1937 года. Ленинград Отец Михаил открыл дверь и первым делом подумал: «Только бы не разбудили детей». Мысль была глупой, домашней, ещё ничего не знающей, но именно она мелькнула первой, пока он разглядывал троих на площадке. Тот, что стоял впереди, показал удостоверение. Михаил не стал вчитываться. Какая разница, что там написано, если они уже здесь? Он смотрел на их мокрые ботинки, в налипшей траве и земле, и думал: «Видимо, ночью был дождь, а я даже не услышал. Теперь они наследят на полу и надо будет убраться после них, до того, как проснутся дети». Ему велели собираться. Он кивнул и пошёл в спальню, стараясь не скрипеть половицами. Жена стояла в проёме кухни, прижав ладонь ко рту. Он заметил, что она босиком, видимо, не успела обуться, когда услышала стук. Пол в кухне был холодным, и он вдруг подумал: «Надо было вчера починить половицу в коридоре. Теперь уже не починю». Эта мысль была такой нелепой, что он чуть не рассмеялся. Но смех застрял в горле, потому что она смотрела на него и молчала, и в этом молчании было больше страха, чем в любых словах. — Я напишу, - сказал он. Она медленно кивнула, не опуская глаз. Он видел, что она не верит ему, но всё равно кивает, потому что так им обоим будет легче. Он коснулся её плеча и, не оглядываясь, пошёл в детскую. Там стояли три кровати. Старшая дочь спала у стены, укрывшись с головой, лишь макушка торчала. Средний сын лежал на спине и тихо посапывал. Младший, как всегда, раскинул руки и сбросил одеяло на пол. Михаил поднял это одеяло - серое, с вышитой каймой, которую жена делала ещё до рождения младшего, и нитка тогда всё время путалась, она ругалась сквозь зубы, а он смеялся. Он укрыл сына, поцеловал в лоб, тот пошевелился и затих. «Пусть хоть они поспят», - подумал Михаил и вышел. На площадке ждали те трое. Всё-таки, в них было что-то человеческое, раз они дали ему проститься с семьёй и остались снаружи. Михаил закрыл за собой дверь и вдруг подумал, что теперь эта проклятая доска будет скрипеть уже без него. От этой мысли стало так горько, что он зажмурился. В нос ударил запах папиросного дыма и мокрой травы, прилипшей к ботинкам конвоиров. Он вдохнул этот запах и подумал об одеяле, которое только что поднял с пола. Оно было последней тёплой вещью, к которой он прикоснулся на свободе. 1937-1940 Лагерь Лагерь встретил его запахом хвои и карболки. Он не запомнил ни первого дня, ни первой ночи, только ощущение, что его выдернули из прежней жизни, как выдёргивают зуб: быстро, грубо и навсегда. Он лежал на нарах, смотрел в серый потолок и возвращался мыслями к одеялу, потому что в первые дни вспоминать лица детей и жены было слишком больно. А одеяло было тёплым, настоящим, и он цеплялся за него, как цепляются за край обрыва. Работа выматывала так, что к вечеру он едва добирался до нар. Конвоиры орали, баланда пахла рыбой, которой в ней не было, а по ночам в бараке кто-то глухо, заунывно кашлял, и этот кашель не давал уснуть. Но всё это месяц за месяцем проходило мимо, не задевая. Настоящая боль гнездилась в другом месте, где-то под рёбрами, и стоило ему закрыть глаза, как она оживала. |