Книга Во чреве кита, страница 61 – Даниель Краус

Джей представляет себе ещё четыре надгробия с высеченными на них годами рождения. Мама: 1970. Нэн: 1998. Ева: 2000. Джей: 2005.

С другой стороны, совсем другая надпись: ZARA, вытатуированная на бицепсе папы. Разве это не было доказательством любви? Мама однажды рассказывала Джею и его сестрам, каким буйным был папа, когда они познакомились, как он с нетерпением ждал, когда сможет устроить свою жизнь, устроить свою жизнь, завести детей, стать отцом. Мама не лжет. Но Джею трудно в это поверить.

В последнее время ему приходится бороться со многим. Стыд за то, что он не сделал для своего умирающего отца, чувство вины за то, что он не был рядом — физически — со своей матерью и сестрами. Что-то нарастает внутри него. Он пока не знает, что именно. Но он должен всё исправить. Каким-то жестом, чем-то смелым или доблестным, что покажет всем, как ему жаль, так, как не могут выразить это слова, особенно исходящие от него самого — неискусного и неразговорчивого.

Ева прижимает щеку к каменной могиле отца. Помпон на её вязаной шапке покачивается на ветру.

— Ненавижу, что его там нет, — хмурится она.

Нэн сердито смотрит на Джея, будто исчезновение папы — его вина.

Джей вздыхает, серое на сером, и смотрит на сад из камней. Мама затащила их всех сюда, раздражительная в своей малолитражке, мимо рукописных вывесок с рекламой жареных артишоков и сладких вишен, чтобы почувствовать Рождество как удар. Её любимый праздник — повод побаловать детей и насладиться их радостью, несмотря на то, что папа его ненавидел. Овечьи напевы, загрязнение окружающей среды из-за поездок, отходы от упаковочной бумаги, безбожный капитализм. Только кладбища, говорил папа, — это ещё большее мошенничество.

Но разве не было таких моментов? Джей мельком видит их, скрывающихся в тумане. Папа, согласившийся на шапку Санты в один год, использовавший нитку гирлянды, чтобы смастерить ярко-красную бороду. В другой год он, уставший, лежал на ковре и позволял Джею гонять свою новую игрушечную машинку по широким просторам своего огромного тела.

Теперь сам этот смельчак ушел.

Джей замечает, что земля на новых могилах, в которых похоронены настоящие тела, слегка приподнята. Наверное, по той же причине, по которой иногда разрываются выброшенные на берег киты — из-за расширения гнилостных газов. Он думает о сетях, поднимаемых рыбацкими лодками, наполненных рыбой, как гнойные пустулы, готовые лопнуть. Он думает о старом укусе морского ежа, о своей ноге, воспаленной и увеличившейся вдвое, о том, как сильно ему хотелось проколоть её.

Он думает о маме, которая в его дни рождения рассказывала о его запоздалом рождении, о кесаревом сечении.

Когда всё натягивается до предела: вот тогда-то и нужно наносить удар.

Джей вонзает свой клюв, а сжимающийся желудок встречает его на полпути с десятикратной силой. Клюв пронзает трясину, прокалывая дно желудка с мокрым разрывом, сопровождаемым брызгами и хлюпаньем. Желудок отскакивает, и на одну невероятную секунду Джей становится невесомым, не касаясь ничего.

Затем — громкий удар. Его стальной баллон ударяет по нежному позвоночнику. Регулятор выскакивает изо рта. Он набирает в рот глоток холодной соленой воды и ещё более холодной желеобразной массы, но также и жидкое тепло, густое, как кетчуп.