Книга Во чреве кита, страница 47 – Даниель Краус

Голос не уступает ТАК — это скрежет, словно вмятина на корпусе линкора.

((((НАЗАД))) )

Два года Джей уже живет самостоятельно. Больше никаких распоряжений. Он корчится, пытаясь продвинуться вперёд. Другой конец мешка прямо здесь, он хочет до него дотянуться, но когда пытается поднять руку, она словно прикована к месту. Он прилагает ещё больше усилий. Его рука всплывает из вязкой кипящей массы, укутанная в красный капюшон мантии кальмара, наполовину растворенной кислотой. Гигантский глаз пристально смотрит на Джея, пока сам не превращается в жидкость.

( (((НАЗАД))))

Это не кишечник, не печень, не какая-то случайная полость.

У кашалотов четыре желудка. Джей теперь вспомнил. Прямо как у коров, коз, оленей, жирафов. Назначение многокамерных желудков — сортировать пищу по плотности: более мягкая часть отправляется в следующую камеру, а более жёсткая остаётся на месте для дальнейшего переваривания.

Джей находится во второй камере желудка.

Озадаченность сменяется отвращением. А затем — паникой. Он находится в болоте из тающих кальмаров. Некоторые из них ещё живы: их конечности дергаются, а плоть пузырится. Джей машет рукой, пока плоть не отваливается. В мелькающем свете трудно разглядеть, но его рука выглядит ярко-розовой. Обожженной. Теперь он ощущает жар на других открытых участках тела: на другой руке, на ногах, на шее, на правом боку.

Его будут варить заживо.

((((НАЗАД))))

Кит прав. Но как? Вторая камера, если что, еще теснее первой. Может, в третьей камере будет лучше? Не остается ничего другого, как идти дальше, выбраться из этой кислотной ванны, пока кожа не содралась, а на мышцах не появились волдыри. Но камера бунтует, хватает его зубами. Мимо него проносится каша из кальмаров. Она не такая густая, как в первой камере. Это уже что-то. Локтями он протаскивает себя через розовую жижу, густую, как карамель, а верхняя часть его баллона растягивает желудок.

В этой каше есть острые предметы. Это не имеет смысла. Но ничего не имеет смысла. Продолжать. Джей скользит на колене, упирается рукой, скользит на другом колене, упирается...

Боль — пронзительная боль —

Джей блюет в регулятор. Под слизью его правая рука болит, как же болит! Джей на четвереньках рывком бросается вперед и падает у самого конца камеры, напротив того места, где он вошёл. Задыхаясь, он вытаскивает правую руку на поверхность, разбрызгивая бледную протоплазму.

К его ладони прилип тёмный шар.

Чуть больше пинг-понгного мяча. И, как понимает Джей, это вовсе не мяч, а абстрактная скульптура, коричневая, как отполированный орех, — слияние гладких изогнутых пластин, расходящихся в противоположные клешни. Верхняя часть которой вонзилась в его ладонь. Кровь Джея, оранжеватая в свете ада, капает из места прокола.

Он знает, что это за объект.

Клюв гигантского кальмара. Единственная часть кальмара, которую кашалоты не могут переварить. Любой портовый парень из Монтерея, даже такой нелюдимый, как Джей, знает легенду, действие которой происходит в России в невероятном 1972 году: двадцать восемь тысяч клювов кальмаров, найденных внутри одного кашалота. Чаще встречается несколько тысяч.

Вот это и есть острый гравий под слизью камеры.

Здесь погибло столько всего. И до сих пор гибнет.

Джей не хочет стать одним из них.