Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 58 – Алан Александр Милн

Но как же установить добросовестность? Ликвидировать патриотизм или убедить патриотов доверять друг другу?

Ответ нам может принести тот факт, что у патриотизма, как у всякой ортодоксальной религии, много растерянных последователей. Патриотизм оказывает моральное давление на большинство людей – точно так же, как респектабельность давит на средний класс, а мода – на модников. Ни одна женщина никогда не любила кружевные занавески сами по себе, ни одна женщина никогда не хотела втискиваться в 18-дюймовый корсет, носить шляпу, надвинутую на один глаз, или ковылять в узкой юбке. Но «так принято» очень легко становится тем, что действительно делают. Среднестатистический мужчина столь же чувствителен к обвинениям в непатриотичности, как среднестатистическая женщина – к словам, что она отстала от моды. Патриотизм так же безоговорочно предписывается ему, как новая мода – ей. Наедине с собой он был бы счастлив со своими личными надеждами и страхами, любовью и ненавистью. Любая гордость за свою страну, которую он хранит в своем сердце, либо вообще не нуждалась бы в публичном выражении, либо не выражалась бы в количестве самолетов.

Однако его не оставляют наедине с собой. Он патриот по вероисповеданию, которое требует от него подчинения «религиозному» начальству. Одобряет ли он войну в теории или осуждает, считает ли конкретную войну оправданной или нет – стоит войне начаться, он перестает быть свободным человеком. Даже официальный представитель христианства с сожалением подчиняет свое христианство патриотизму.

С сожалением… С тревогой… Такие слова делают возможным утверждение добросовестности. Ибо недобросовестности следует опасаться только под принуждением патриотизма.

Итак, если наши лидеры откажутся от войны, тем самым они упразднят и агрессивный патриотизм, который мы определили как страстную заинтересованность в военной мощи страны, ибо невозможно проявлять страстную заинтересованность в том, чего нет. Среднестатистический человек больше не будет испытывать на себе принуждение агрессивного патриотизма. Он будет свободен сам искать способы проявления любви-к-своей-стране и гордости-за-свою-страну. Какие способы он найдет? Вполне вероятно, что теперь он будет горячо интересоваться честью своей страны, и этот интерес выразится в решимости добиться, чтобы его страна оставалась верной данному слову.

Рассмотрим случай среднестатистического человека, ни пацифиста, ни публичного патриота: он хочет, чтобы его оставили в покое, но боится что-то предпринять ради мира, чтобы никто не подумал, что он не патриот. Он искренне считает, что наступательная война – зло, но, очевидно (говорит он), что раз уж на нас напали, то надо защищаться. Он обещает не поддерживать свою страну в наступательной войне, но когда война начнется, он либо поверит заверениям, что она вовсе не наступательная, либо (если сочтет такое невозможным) патриотически скажет себе, что нужды отечества освобождают его от данного обещания. Он будет сражаться, хоть и с нечистой совестью.

Но теперь пусть его вожди – верховные жрецы патриотизма – попросят его дать обещание никогда больше не воевать ни при каких обстоятельствах. Пусть они умоляют его, чтобы это обещание было настолько непреложным, насколько позволяет его совесть. Пусть убедят его, что честь отечества требует, чтобы он был верен своему обещанию. Пусть скажут, что единственная национальная гордость, которой требует его религия, – это гордость за добросовестность отечества. Что же произойдет? Он с радостью даст такое обещание и честно сдержит слово. Ибо он снова свободный человек.