Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 31 – Алан Александр Милн

10 000 000 смертей от голода в Китае

= (по степени ужаса) 100 000 смертей от землетрясения на Сицилии

= (по степени ужаса) 1000 смертей от гриппа в Брайтоне

= (по степени ужаса) 10 смертям от тифа в собственной деревне

= (по степени ужаса) 1 внезапной смерти друга.

Внезапная смерть 1000 друзей = (по степени ужаса) СОБСТВЕННОЙ СМЕРТИ.

Предположив, что такая таблица недалека от истины, мы увидим, насколько более обнадеживающим было бы дело Мира, если бы война воспринималась через призму собственной смерти, а не смерти незнакомых людей. Политики почти никогда не представляют себе войну с точки зрения смерти. Конечно, ведение войны означает убийство людей. А чтение книги – переворачивание страниц. Но никто не мыслит чтение как упражнение для пальцев. Если бы зачинщика войны можно было заставить думать о войне как о чем-то, что может повлечь его собственную смерть, возможно, он задумался бы о ней как о причине десяти миллионов смертей.

Однако в настоящий момент его отношение к этим десяти миллионам представляет собой странную смесь цинизма и сентиментальности. В книге Беверли Николса «Cry Havoc»^[36] есть глава под названием «Скунс против бенгальского улана», в которой дан реальный диалог между «разумным человеком войны» Йейтсом Брауном и «разумным человеком мира» Робертом Меннелом. Первый спрашивает второго: «Почему для вас столь важно, чтобы люди не теряли своей жизни? <..> Человек все равно когда-нибудь умрет, так чем смерть от пули хуже любого другого способа?» – после чего неизбежно, но едва ли разумно, добавляет: «Быть застреленным – ничуть не хуже, чем умереть от рака или ожирения сердца».

Нет нужды лишний раз напоминать, что смерть на войне вовсе не всегда наступает от пули из винтовки, попавшей прямиком в центр лба, как и смерть в мирное время – от рака. Но если интеллигентный человек войны действительно хочет узнать, почему множество людей относятся к смерти так серьезно, я ему отвечу.

Причина в следующем: смерть окончательна. И этим все сказано. Смерть – это худшее, что с человеком может произойти, потому что это последнее, что с ним произойдет. Какие бы бедствия ни постигли человека, у него всегда остается альтернатива – смерть, если он только этого захочет. Но когда приходит смерть, альтернатив больше нет. Что бы вы ни сделали с человеком, если вы оставляете ему жизнь, то оставляете ему и смерть, если он того пожелает. Если вы отнимаете у него жизнь, вы не оставляете ему в этом мире ничего.

Гордый и разумный человек войны с негодованием возразит. Он скажет, что предпочел бы увидеть своего сына мертвым, чем сидящим в тюрьме за мошенничество. Я напомню ему: во-первых, заключение в тюрьму за мошенничество (если оно справедливо) – это не «постигающее человека бедствие», а нечто, что он навлек на себя сам. Во-вторых, дело вообще-то не в том, что бы предпочел он, а в том, что бы предпочел его сын. Ради бога, пусть гордый и разумный человек войны ищет смерти, принимает смерть и красиво умирает в ее объятиях. Но он не имеет никакого права предписывать смерть другим. Даже если бы смерть была не более «важна», чем насморк или пудинг из тапиоки, я все равно считал бы, что он не имеет права настаивать на насморке и пудинге из тапиоки для всех.