Книга Кризис Ж, страница 262 – Евгения Батурина

— Зы-в-вых, – ответила я, увлеченная жюльеном. – Совесть у тебя есть? Администратор выдавала нам билеты. В фиолетовой брошке такая. Похожа на всех героинь Тургенева сразу.

— Да уж. Ты будешь есть свой бутерброд?

Я собиралась есть бутерброд, но еще больше хотела, чтобы Лене понравилось сегодня в театре. Так что не пожалела для нее глянцевой, ароматнейшей колбасы на свежем батоне с корочкой… Пожалела то есть, но виду не подала.

А потом мы пошли в зал и пропали на три часа.

Нет, в антракте мы снова ходили в кафе и ели там эклеры и пили кофе, и мужчина с усами что-то играл – кажется, Street Spirit. Но спектакль мы начали обсуждать уже в такси, по дороге в Нехорошую квартиру – Лена ехала к нам ночевать, потому что сказала, что не уснет сегодня.

— Я его не узнала! – уверяла Лена. – Вообще не узнала! К концу первого действия начала подозревать. А мы вроде не на детектив пошли, Жозефин!

Мне приходилось прятать улыбку в вороте пальто. Я-то узнала Ивана сразу – но в основном потому, что у меня хорошая память на лица. Да и вообще странно не узнать собственного соседа, который ходит к тебе в гости через день, ест приготовленную тобой рыбу (Иван любит треску с картошкой) и кормит твою собаку сосисками, как Борис Иванович.

Иван Петров играл в «Зойкиной квартире» Обольянинова – наркомана, труса, слабака, потрепанного жизнью аристократа. Играл, не побоюсь этого слова, божественно.

— Он сказал это свое «Я могу жить только на Остоженке», – вещала Лена. – И мне стало стыдно за «Сокол». Ну, что туда поезд следует.

— Потому что Остоженка – больший центр, чем Сокол? – спросила я спокойно.

— Отвали, – пихнула меня Лена в плечо. – Нормальный этот ваш Ванечка-то. Сказал, средний актер, угу. Видела я его, средненького… В пальто кутался так, что мне холодно стало. Прям жалко, что цветов не купила. А в прошлый раз ему за что букетов надарили, не знаешь?

— Вроде за Меркуцио, – вспомнила я. – Или за Тибальта. Я их путаю.

— Шекспир, значит, – Лена протерла запотевшее стекло в машине. – Схожу. Билет прям сама куплю. Зал, кстати, удобный, видно все. А что еще они играют?

— Да все, – сказала я. – Чехова, Гоголя, Пушкина, Островского. Булгакова – «Мастера и Маргариту» еще, знаменитый, оказывается, их спектакль – пять часов идет. И всяких там Гольдони с Мольером. У них каждый вечер аншлаг, пишут. Возможно, из-за колбасы и общего энтузиазма сотрудников.

— Ну нет, – возразила яростно Лена. – Я сразу поняла, в чем фишка. Помнишь, нас в школе заставляли угадывать, что хотел сказать автор?

— Угу.

— Вот они все доходчиво объяснили. Причем честно доходчиво – так, что никто не лежит в гробу, не мажется говном и не летает четыре часа на белых качелях в развевающихся одеждах.

— Сочувствую, – сказала я, – твоему зрительскому опыту.

— А еще тут видно, что ему за тридцать, – не слушала Лена. – Ванечке. Он, блин, как-то морщины изобразил! Лицом.

У «Красных Ворот» она попросила таксиста остановить машину.

— Подымим на Садовое? – сказала Лена, вылавливая в блестящей сумке пачку сигарет.

Я курить не стала, купила в затрапезном магазинчике с мутными окнами бутылку воды: кажется, я перепила в театре кофе.

— А у меня морщины видно? – спросила Лена, осветив свое лицо зажигалкой.

— Какие морщины, Лен, – я отхлебнула сразу треть бутылки. – Ты ж богиня. Венера Милосская, только с руками.