Книга 13 минут радости, страница 101 – Евгения Батурина

— Откуда она у тебя?

— Мама прислала.

— Мама-адвентистка из Ярославля?!

— Мама-баптистка из Саванны, штат Джорджия.

— Ого, такая у тебя тоже есть?

— Да, приёмная американская мама Конни. У которой я год жил. Говорит, сейчас там вся Джорджия этого «Гарри Поттера» читает. Недавно вышло продолжение, тоже обещала прислать… – Митя помолчал. – Фрося, а я думал, вас не будет.

Тут я стала какая-то дерзкая. После Серпухова, после Раи с Вовой, а особенно после того, как Митя произнёс моё имя. Мне всегда нравилось, как оно у него звучит – будто красивее становится.

— «Вас»? Мы что, с тобой на «вы»? – спросила я немного высокомернее, чем следовало.

— Вас с Бестужевым. Дагиров сказал, вы не едете, – объяснил он терпеливо.

— М-м-м… Нас с Бестужевым, говоришь? Вообще-то никаких «нас с Бестужевым» не существует. – Высказывая это со всё возрастающей дерзостью, я расставила руки (не так, как в «Титанике», но достаточно широко) и оперлась обоими локтями о перила. Левым локтем задела Митю, но он не отодвинулся. Уточнил тихо:

— Хм. Давно?

Я вспомнила оранжевые циферки под изображением Бестужева с Оленькой Нелидовой: 31.12.97.

— Давно, оказывается.

— Понятно… И что случилось? – Митя смотрел не на меня, а на воду.

— Ну, ему не нравится моё лицо, – призналась я, вздохнув.

Митя резко повернулся ко мне с таким удивлённым видом, как будто я только что заявила: «Ну, Бестужева сожрала черепаха, на которой держится наша плоская земля». Надо же, лицо Фроси может кому-то не нравиться!.. За этот взгляд я ему была благодарна.

Но дерзость моя не таяла, скорее – кристаллизовалась, прочнела и принимала новые формы. Я, например, вспомнила вдруг, что мы с Митей делали в детском саду в Новый год, пока Бестужев целовал Оленьку Нелидову в её родовом гнезде.

И поняла, что могла бы провести последние полтора года совсем иначе. Если бы кое-кто…

— Митя! – обратилась я к нему с вызовом.

— Да?

— А скажи. Почему ты тогда ничего не сделал?

— Когда?

— Тогда.

— Тогда, – повторил он. – А что я мог сделать?

— Да что угодно. Хоть что-нибудь.

Митя пожал плечами и нахмурился – то ли задумался, то ли устал от моих провокаций. Дерзость слетела с меня, как бусины с порванной нитки.

Дерзить и провоцировать проще, когда чувствуешь свою безнаказанность и чью-то уязвимость. Когда человек всегда улыбается, увидев тебя, и по-особенному произносит твоё имя, и оставляет на неделю в своей квартире, зная, насколько ты устала от общежития, и печенье овсяное покупает…

Я подвинулась ближе к Мите, положила примирительно ладонь ему на плечо, сказала уже нормальным тоном:

— Ладно. А как там дядя Юра?

— Папа? – переспросил Митя рассеянно.

— Да любой дядя Юра! – засмеялась я коротко. – Можно и папа.

— Он уехал недавно.

— Куда?

— Куда-то под Норильск.

— Зачем?

— Работу нашёл. Не совсем по специальности, но он рад. – Митя явно думал о другом, отвечал безучастно.

А я так и не убрала руку с его плеча. Плечо это вдруг показалось мне горячим и каким-то… очень живым, что ли. Настолько, что я его застеснялась. Стало неловко, захотелось извиниться, оправдаться и, главное, отдёрнуть руку, но Митя, едва я попыталась это сделать, накрыл её своей.

И в тот момент где-то далеко впереди, над лесом, в чистом небе сверкнула молния.

Мы причалили. С кораблика на землю двести вторая группа сошла последней: Храбрых и Удалых долго и скрупулёзно воссоздавали кадр из «Титаника», Светкин Никон фотографировал их на свой «Кэнон», остальные же катались по палубе от смеха. Потом капитан нас наконец выгнал, и мы всей командой высадились на острове.