Книга Еще 11 минут радости, страница 90 – Евгения Батурина

Ермолаев всегда любил выпить. Но даже в студенчестве редко напивался до беспамятства, потому что был высок, силён и здоров, словно молодой буйвол. «Эту тушу просто так не свалить», – гордился он. Однако Галина Васильевна считала алкоголь вселенским злом – сказывалась печальная семейная история: её папа был «зашит», а до этого много лет творил непотребства. В общем, Галя нервничала из-за каждой Петькиной рюмки, каждого его похода по друзьям – а их у Ермолаева было много, куда больше, чем просто вторая группа. Галина Васильевна надеялась, что постоянная работа не оставит ему времени для тусовок, а мы с Дагировым и Митей, как люди малопьющие, хорошо на него повлияем. Вышло всё иначе: Ермолаев стал частенько выпивать в редакции и Четырнадцатом подъезде с Храбрых и Удалых, мы же там присутствовали, так что лишились Галиного доверия. Услышав про встречу выпускников, она ужаснулась и постановила: проблемы со спиртным требуют безотлагательного и радикального решения. Петьку поставили перед выбором – либо он сейчас же отправляется в реабилитационный центр, либо дочку Стефанию больше не увидит. Стешу Ермолаев любил гораздо сильнее, чем алкоголь или свою свободу. Он покорно собрался, сдал жене мобильный телефон и кошелёк, сел в её машину на пассажирское место и отбыл куда-то в глухие леса. Мы не знали точно куда. Перед отправкой ему разрешили сделать один звонок, он сбивчиво объяснил что-то Алейник и больше на связь не выходил.

И вот стоим мы с Голубушкиной, обсуждаем красоту и доброту Дагирова. Мариванна как раз признаётся, что однажды по слабости и дурости написала Диме ночью, сразу же раскаялась в этом, а он, молодец, свел всё к шутке… И вдруг у меня звонит телефон. Номер незнакомый. И не мобильный, а городской, причём код – область.

Сначала я, конечно, подумала, что это звонят из больницы и с Наташей что-нибудь случилось. Потом вспомнила: моя дочь вообще-то дома, в Москве, с Филей и «мамой Ритой», и разговаривали мы полчаса назад. До области бы эта компания добраться не успела.

— Алло! – Я прижала телефон к правому уху, а левое закрыла рукой.

— Фро… это Мла… – квакало в трубке.

— Кто?! Вас не слышно!

— Ермолаев! Петя! – заорал прорвавшийся Ермолаев. – Дай мне срочно Димона или Таську.

Дело было так. Ермолаев прибыл в экспериментальный реабилитационный центр и был поселён в какой-то сарай, полный зависимого народу. Вокруг высокий забор, за ним лес, где-то относительно недалеко – деревня на три рассыпающихся дома, в самом рехабе жёсткие порядки с допустимостью физических наказаний. Мало еды, много труда, вечером – обязательный «круг дружбы», где все сидят голодные и делятся духовными озарениями, а также поют песни. Ермолаев два дня осматривался (и офигевал), потом сформировал за пределами большого «круга дружбы» маленький, свой. Подружился с двумя пацанами-студентами, тоже москвичами – игроманами, присланными в рехаб беспокойными родителями, и спланировал побег.

Ночью парни вышли из сарая, кое-как преодолели втроём забор, а дальше, чтобы запутать возможную погоню, побежали в разные стороны: те двое юношей – в деревню, Ермолаев, матерый волчара, – в лес. Лес оказался не слишком дремучим, так что Петька вскоре вышел к дороге, ведущей вроде бы в Москву. И вдоль неё шёл… неизвестно сколько. Долго. Пока не добрался до придорожного магазина, где уговорил продавщицу дать ему позвонить по стационарному телефону. Мобильный она ему не одолжила – боялась. Из всех нас Петя помнил наизусть только мой номер, потому что я не меняла его с 2001 года: тогда ещё было принято запоминать цифры, а не просто вбивать их в список контактов.