Книга Демон из средней школы. Повесть первая, страница 65 – Фил Шрайбер

Лица у ворот увидели его раньше Котори. Они закричали — не ему, а тому, кто шёл, — и в крике повторялось незнакомое имя:

— Ибараки-додзи! Ибараки-додзи!

Они обрадовались. Так внизу, на перроне, кричат имя того, кого долго ждали.

Красный дошёл до ворот, и темнота расступилась. Лица тянулись к нему; ближайшие склонялись, пропуская вперёд. Он остановился за чертой, повернув голову к открытой двери храма. Палица на его плече даже не качнулась. Котори задрал голову, но глаз всё равно не разглядел.

Больше никто не бил в барьер. Ждали красного.

Котори посмотрел на стража без лапы. Подождав немного, перевёл взгляд на второго. Оба стояли неподвижно.

«Это конец», — подумал Котори.

От одного удара уже осыпалось плечо стража. Что будет, когда ударит этот? Старик не доберётся даже до двери. Гин бы успела убежать. Если бы ушла сейчас.

Он оглянулся. Гин стояла у косяка и смотрела на него.

— Уходи за храм, — сказал он. — Там через кусты можно убежать.

Она не двинулась.

— Гин, ты успеешь.

— А ты?

Котори посмотрел на старика.

— Вот и молчи, — сказала она. И спустилась на ступеньку.

Рукоять ткнулась ему в руку. Не он её тронул. Танто в ножнах шевельнулся сам, за шнурком, и упёрся рукоятью в ладонь, которую Котори опустил с колокола. Под другой ладонью колокол загудел чуть громче. Котори хотелось верить, что это значит «да».

Котори посмотрел на рукоять. На ворота. На свою руку.

«Танто возьму с собой, но вынимать буду, только если придётся», — обещал он Гин перед тем, как выйти.

Пришлось. Он вытянул танто из ножен. Лезвие вышло легко: он вынимал его каждое утро. Свет из глаз лёг на сталь, и она запела.

На ступеньке Гин дёрнулась. Передние лапы подогнулись, но она устояла.

— Убери, — вырвалось у неё. Как каждое утро.

Котори опустил руку, отводя взгляд от лезвия. Песня притихла.

— Не могу. Ты только не подходи.

Гин посмотрела на нож. Потом на ворота. И спустилась во двор.

У ворот засмеялись. Сначала один голос, тонко и коротко; остальные подхватили, будто только и ждали повода.

— Ножик.

— Ножичек. А мы-то думали, что он там прячет.

— Ты с ним зачем вышел, мальчик? Яблочко почистить?

— Тише, он нас резать будет.

— Всех? Вот этим?

Одно лицо вытянулось из темноты, разинуло рот. Другие теснились рядом, заглядывая Котори через плечо, словно хотели получше рассмотреть лезвие.

— А держит-то как крепко. Смотрите, пальцы побелели.

— Не обижайте его. Он, может, долго собирался.

— Ты хоть знаешь, куда колоть?

— Подойди, мы покажем.

— Ножичек свой не забудь. Без ножичка мы тебя боимся меньше.

Снова засмеялись. Кто-то принялся тонким голосом звать на помощь; другой захныкал, умоляя мальчика убрать страшный нож. Из темноты ему тут же ответили таким же притворным плачем.

Даже притихнув, танто пел совсем не так, как на солнце. Там были горн, руки кузнеца, сотни голосов и склон. Теперь песня была короткой, жадной, весёлой. Бои. Много, один за другим, и в каждом на кромке чужая кровь. Руки менялись, железо оставалось тем же. Лиц оно не помнило. Помнило, как входило в тело. Оно помнило вкус — не такой сладкий, как у того, светящегося, но радостный. Оно не прочь было попробовать ещё. Кого — ему было всё равно. И кто его держит — тоже.

Котори не наклонялся к лезвию. Он знал, что будет, если наклониться: всё сначала.