Книга На границе империй. Том 10. Часть 17, страница 15 – INDIGO

Вице-адмирал был счастлив. По-настоящему без всякой примеси тревоги, так как бывает счастлив разумный, доживший до седины и получивший в награду не звания и не благодарности командования, а вот эту тяжесть тёплого детского тела на сгибе локтя и радостный, ничем не сдерживаемый детский смех. От внука пахло чем-то сладковатым, не то печеньем, не то леденцом, припрятанным в кармане ещё с прогулки, и этот простой, бесхитростный запах отчего-то трогал его сильнее, чем любая парадная речь, произнесённая в его честь за все годы службы. Он ощущал, как за одним только этим вечером, нелепым, коротким, ничем не примечательным, стираются, пусть и ненадолго, все звания, все тревоги о молчащих ретрансляторах, все донесения с грифом «срочно», лежащие сейчас забытой стопкой на краю стола.

— Ещё деда, ещё! — потребовала Алекса, хлопнув в ладоши так, что искры голограммы брызнули в стороны и растаяли, не долетев до пола, а она уже нетерпеливо подпрыгивала на месте, требуя продолжения представления.

— Сейчас звёздочка моя, только…

Договорить он не успел. Дверь кабинета отворилась без стука, без сигнала на панели, а это значило: свои, — и вице-адмирал машинально, ещё не отрывая взгляда от голограммы искр, отметил про себя эту деталь, прежде чем поднять глаза. На пороге, запыхавшись, будто спешила через полстанции, возникла Мила.

Фокус с искрами рассыпался у него между пальцев сам собой. Крошечные огоньки, которые он обычно вызывал одним ленивым движением запястья, чтобы порадовать внуков, вдруг погасли, будто кто-то невидимый одним щелчком обесточил всю цепь. Секунду назад он ещё чувствовал привычное покалывание в кончиках пальцев от сдерживаемого разряда, слышал сопение Алексы, которая всегда затаивала дыхание в самый напряжённый момент фокуса, ждала того самого мига, когда искры взметнутся веером и рассыплются золотой пылью над её ладошками, — и вот уже ничего этого нет, осталась только пустая, чуть подрагивающая ладонь. Кабинет вдруг показался ему слишком большим и слишком тихим, несмотря на гул вентиляции и далёкое, едва различимое сквозь броневую переборку дыхание станции. Хватило одного взгляда на лицо собственной дочери, чтобы всё остальное вылетело у него из головы напрочь. Он слишком хорошо знал это выражение, чтобы спутать его с чем-то другим: так Мила смотрела только тогда, когда решение было уже принято, и оставалось лишь озвучить его вслух.

Ещё девчонкой, Мила точно так же замерла в дверях его каюты. Тогда она вошла, чтобы сообщить, что разбила его любимую детскую игрушку, фигурку старого разведывательного корабля, сделанную его дедом, и не ушла, пока он не выслушал всю историю до конца, всхлипывая и путаясь в словах, хотя меньше всего на свете он хотел в тот вечер, продолжать тот разговор.

Он тогда просто взял её на руки, вытер ей слёзы и сказал, что вещи — это просто вещи, а вот дочь у него одна. Сейчас годы спустя, он невольно поймал себя на мысли, что многое отдал бы, лишь бы и в этот раз всё решилось также просто.

Сейчас на её лице читалось нечто куда более серьёзное, чем та разбитая игрушка, и он почувствовал, всем своим многолетним опытным чутьём, что разговор предстоит тяжёлый и она не намерена отступать, чего бы ей это ни стоило.

Он понял это ещё и по тому, как за её спиной в проёме двери, беззвучно возникла Лера и ещё до того, как Мила успела произнести хоть слово.