Книга Третий. Том 7, страница 49 – INDIGO

Когда я только сюда прилетел, и пока, в первые дни находился в лечебной капсуле, вся колония уже знала о моём возвращении, знала мою историю, знала, кто я, что я сделал. Информация здесь распространялась через многочисленные, разветвлённые неформальные каналы. После драки в столовой с Бари, наверно меньше чем через час вся колония, до последнего заключённого знала о драке, знала подробности, детали, о том, кто кого ударил, сколько было ударов. Сейчас в столовой, многие видели, что Бари подходил ко мне, говорил со мной, предлагал что-то. Кто-то уже наверняка прикидывал, что это значит.

Про нападение на меня дроида, произошедшее недавно, я подозревал, знали здесь уже все, хотя никто не присутствовал при этом и не видел, что именно произошло.

Продолжал идти, обдумывая предложение Бари, поворачивая его в голове со всех сторон, пытаясь найти ловушку. Но каждый раз, возвращался мыслями к пустыне, где он без колебаний стрелял в меня, а потом бросил умирать под местным беспощадным солнцем. Оставив нас там без всего и без надежды на помощь. Не должен он был после этого говорить со мной так буднично, так спокойно, как будто произошло что-то обыденное. А сейчас это выглядело, как будто это была просто обычная встреча двух старых знакомых. Это само по себе выглядело странно и вызывало недоверие.

С такими, как Бари, подумал я, сворачивая в боковой проход, ведущий к моей камере, никогда нельзя доверять и рассматривать его предложения. Можно доверять только мотивам, только тому, что движет им. А мотив у него один, простой и понятный — выжить. Как и у меня.

Но и довериться Бари, безусловно, было бы откровенной и очевидной глупостью. Слишком много раз в моей жизни подобное доверие оборачивалось предательством.

Дроид-надзиратель на гусеничном ходу, медленно прокатился мимо меня, скользнув по моему телу сканирующим лучом. Это была обычная автоматическая проверка. Система тщательно следила, что все находились на месте, и никто не нарушает правила колонии, правда, в отношении меня это уже начинало сильно смахивать на паранойю.

Дверь моей камеры открылась, как только я подошёл к ней. Обычное дело в это время, до отбоя оставалось ещё около часа, время, когда заключённым позволялась некоторая свобода движения в пределах своих секций.

Кевин находился в камере, лежал на своей койке, как и обычно в этот час, лежал на спине, заложив одну руку под голову, в другой руке держа потрёпанный планшет с облупившимся углом корпуса, с трещинами на экране. Экран отбрасывал на его лицо холодноватый синеватый отблеск, выхватывая из полумрака острые скулы и щетину, которую он, кажется, в последнее время отращивал специально, может быть, чтобы выглядеть постарше или чтобы выглядеть опаснее, хотя она не придавала ему ни того ни другого. На экране мелькали яркие, контрастные цветные блоки какой-то простенькой игры, сам я никогда особо не вникал в развлечения Кевина.

— О, явился, — не отрывая глаз от экрана, протянул он, в его голосе слышалась насторожённость. — Тебя долго не было, я думал, тебя за стол к начальнику колонии вновь усадят.

— Уже сходил, — ответил я коротко, стягивая с себя верхнюю часть арестантской робы и вешая её на небольшой крючок у изголовья своей койки. Эти действия стали привычными, отработанными за месяцы жизни в этой камере.