Книга Любовь княжны Марии, страница 2 – Лёля Фольшина

«Ничего, один обед погоды не сделает. Даст Бог, они и не заметят друг друга», — подумала княгиня, садясь в карету, чтобы ехать домой, и не ведая, что поручик давно уже неравнодушен к Машеньке, как и она к нему.

Обед прошел чинно и спокойно, но после кто-то предложил устроить танцы, а Софья принесла ноты только что очень осторожно входившего в моду вальса[3] — танец привезли в Петербург из Европы, но императрица и старое дворянство не одобряли его, считая столь близкий телесный контакт верхом неприличия.

— Non, ma chère, ce n'est pas comme il faut, ce n'est pas convenable (Нет, моя дорогая, это нехорошо, неприлично (фр.)), — пыталась запретить старшей дочери княгиня, но той, как всегда, удалось уговорить мать, и звуки вальса поплыли по гостиной.

Граф Шереметьев повел в танце молодую жену, а князь Муравинский пригласил Марию.

— Je ne sais pas faire, je ne connais pas la chorégraphie (я не умею, не знаю рисунок танца (фр.)), — заалела щеками княжна, опустив глаза долу. — Я собьюсь.

— Не волнуйтесь, княжна, я поведу вас, faites-moi confiance (доверьтесь мне (фр.)), — тихо проговорил князь, осторожно беря девушку за руку. — Слушайте музыку, на раз-два-три. У вас получится.

Держа правой рукой кончики пальцев Марии и заложив левую за спину, он вывел княжну на середину комнаты и, дождавшись сильной доли, вступил в вальс.

— Смотрите на меня и ничего не бойтесь, — проговорил Константин Михайлович так, чтобы слышала только его партнерша. — Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. У вас прекрасно получается.

У нее и в самом деле получалось — то ли потому, что князь был прекрасным танцором, то ли потому, что Софья гостила в имении уже неделю и многажды играла эту мелодию и показывала младшей сестре па нового танца, то ли потому, что той самой очень хотелось вальсировать и не абы с кем, а именно с этим кавалером. Машенька смотрела на Константина Михайловича лучистым взором первой влюбленности, улыбалась ему, слушалась ритма музыки и негромкого «раз-два-три» и была в тот момент невероятно, абсолютно и несказанно счастлива.

Выехала Машенька, как всегда поутру с Прошкой, и вроде никто ее не видел, и вернулись вовремя, даже завтрак еще не кончился, только маленький кадет хитро подмигнул, встретив тетку на конюшне, а Софья головой покачала, поймав мечтательный взгляд младшей сестры, севшей после прогулки за пяльцами в гостиной.

Слов никаких сказано не было, матушка, все еще не оправившись, провела день в покоях, даже к столу не вышла, да и не ела ничего толком, и Машенька, осмелев, потеряла бдительность — написала Константину Михайловичу записку и послала с ней того же Прошку, наказав ответа не ждать, передать только.

На следующий день крепостные девушки отправились в лес по грибы и ягоды, княжна увязалась вроде бы с ними — сарафан надела, косынку повязала и кошелку взяла, но на просеке в сторону свернула к поваленному дереву на краю опушки: здесь она обычно встречалась с Муравинским. И он, в самом деле, уже ждал Машу, скрываясь за высоким дубом, что рос неподалеку.

— Мария Федоровна, я тут, — князь вышел к девушке, улыбаясь. — Рад видеть.

— Я так волновалась, что ничего не выйдет, — Машенька поставила корзинку на траву и села на дерево, аккуратно расправив юбку сарафана. — Так, пожалуй, нехорошо говорить, но, когда маменька сказалась нездоровой и не пошла в храм, я, грешным делом, обрадовалась. Зная характер маменьки, более чем уверена, что там нет даже легкого недомогания, как и у Софьи, просто нелюбовь рано вставать. Только сестрица поднялась уже к обеду, а маменька так из своих комнат и не вышла, — вздохнула княжна. — Мне даже неловко стало за мысли — вдруг с ней и в самом деле болезнь какая случилась, а я тут… — она растерянно замолчала, теребя рукой сарафан.