Книга Князь Андер Арес 12, страница 109 – Тимофей Грехов

Я слушал и, признаться, понимал его.

Потому что он был прав. Знания умирают вместе с носителями, и это единственная потеря, которую не восполнить никакой магией.

— Десять, — сказал я.

Президент замер.

— Десять человек. Только учёные, только русские. Выбираешь ты, и выбираешь сейчас, у меня на глазах. Это последний Дар России, и он больше никого не коснётся. Ни тебя, ни твоих детей, ни следующего президента. Понял?

— Понял. — И добавил с благодарностью в голосе: — Спасибо.

Я снял чары и поднялся в воздух. Президент что-то сказал главе администрации, тот пошёл к колонне, и там началось движение.

А я развернулся к площади.

Лечить поодиночке смысла не имело. Я стал заметно сильнее и собирался эту силу продемонстрировать остальным. Тем более что больных было столько, что я работал бы до вечера, а дела, как уже говорил, у меня ещё оставались. Я поднял руки и разжал ладони.

— S anitatem areal (площадное исцеление), —и огромные зелёные пентаграммы опустились на Красную площадь целиком, от Кремлёвской стены до ГУМа, и пошли дальше, по Тверской, по набережной. Зелёный свет опускался на людей сверху тёплым дождём, почти невидимый, просто воздух чуть задрожал, и по площади прошло ощущение, которое потом описывали во всех газетах одинаково: будто кто-то положил на макушку ладонь.

И люди начали вставать. С носилок, из кресел. Индийский старик, которого держали под руки двое сыновей, оттолкнул их и стоял сам, разглядывая свои ладони. Женщина в белом платке закричала и подняла над головой ребёнка, минуту назад лежавшего у неё на руках неподвижно. Китайцы латиноамериканцы, русские опускались на брусчатку и молились, делая меня ещё сильнее.

Я смотрел на это сверху, и вскоре ко мне привели учёных.

Их поставили у подножия трибуны, десять человек, восемь мужчин и две женщины, старых, сгорбленных, с палками и без. Один сидел в кресле. Имён я не спрашивал и мыслей не читал, мне это было не нужно, я просто спустился, положил руку на голову первому и пропустил через него силу.

На каждого ушло по минуте.

Морщины уходили, спины выпрямлялись, седина оставалась, но становилась гуще. Я просто делал работу и запомнился лишь один — последний учёный и, к слову, самый старый, с орденом на пиджаке, посмотрел на меня и сказал одно слово: спасибо.

Я кивнул и всё-таки коснулся его разума и, немного подумав, сбросил ему ещё двадцать лет. Орденом «Красной звезды» он был награждён за взятие Берлина…

И вот тут ко мне полезли европейцы.

На трибуне их не было, но чуть в стороне стояла отдельная группа, человек двадцать, с переводчиками и с охраной, и некоторых я узнал. Временный глава Франции. Военные администраторы Германии и Польши. Люди, которых после переворотов посадили на место прежних и которые подписывали пекинский договор. Они видели, как молодеют десять русских, и один из них, немец, шагнул вперёд и заговорил по-английски, громко, чтобы слышали камеры.

Говорил он о том, что Европа тоже подписала Мир и сдала своих преступников, что она заслуживает равного отношения и что во имя справедливости он просит архангела распространить Дар на всех подписантов. За политиков он не просит, добавил немец, поймав мой взгляд. За учёных Европы.

Я дослушал.

А потом усилил голос так, чтобы слышала вся площадь, и Тверская, и вертолёты.