Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 40 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— А-а-а-а! Господи!!! — хрипел он, пытаясь разорвать путы.

Слуги, дежурившие у дверей, в ужасе шарахнулись.

— Эфир! — крикнул я сам себе, подлетая к столу.

Дрожащими руками я схватил флакон и маску. Это было опасно. Чертовски опасно. Но смотреть, как он умирает от болевого шока, я не мог.

Я прижал маску к его лицу, чувствуя, как он пытается мотать головой, кусает марлю.

— Дыши! — приказал я, капая летучую жидкость. — Дыши, чтоб тебя!

Постепенно крик перешел в скулеж, потом в тяжелое сопение, и наконец боярин обмяк. Я убрал маску, проверяя пульс.

— «Частит, нитевидный, но есть», — с облегчением отметил я про себя.

— Живи, старый лис, живи, — вытирая пот со лба прошептал я. — Не смей подыхать.

Утро ворвалось в гридницу серым светом и суетой. Я чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку.

Первым делом — осмотр. Я откинул простыню. Швы выглядели… сносно. Воспаление, конечно, было, куда без него, но края раны держались. Дренажи работали — повязка промокла, но отделяемое было сукровичным, без того страшного гнилостного запаха, что был вчера.

— Спирт, — бросил я Лёве, который пришёл ко мне как раз вовремя.

Я обработал края раны, морщась от резкого запаха сивухи. Шуйский дернулся во сне, но не проснулся.

В этот момент дверь скрипнула, и в гридницу бочком протиснулся Андрей Фёдорович. Вид у него был не лучше моего — под глазами мешки, лицо серое.

— Мне тут кое-что принесли. Сказали помочь может.

Я же замер, глядя на траву, и мне захотелось ударить себя по лбу. Пенька. Конопля.

— Идиот, — прошептал я. — Какой же я идиот…

— Что не так? — насторожился Андрей Фёдорович. — Не та трава?

— Та, — хмыкнул я, беря пучок в руки. — Самая та. Просто я… забыл.

Как я мог забыть? Это же Русь, пятнадцатый век! Конопля здесь растет на каждом огороде. Из неё вьют веревки, ткут холстину, давят масло. Она везде! А я, со своими знаниями двадцать первого века, где это растение под запретом, совершенно вычеркнул её из списка лекарств. А ведь как обезболивающее и успокоительное она сейчас была в сто раз безопаснее эфира и эффективнее болиголова, которым легко отравить пациента.

— Лёва! — скомандовал я, чувствуя прилив энергии. — Тащи ступку и котел с водой. И масло конопляное или льняное, если есть. Будем варить зелье.

Следующий час я колдовал над варевом. Вываривал соцветия в масле и воде, делая густой, маслянистый настой. Запах стоял специфический, но никого из присутствующих он не смущал — здесь это пахло просто как сырье для канатов.

Когда Василий Фёдорович снова начал стонать и метаться, приходя в себя, я уже был готов.

— Приподнимите ему голову, — скомандовал я слугам.

Я влил ему в рот несколько ложек маслянистой жидкости. Он поперхнулся, но проглотил.

— Ну вот, — сказал я, отставляя чашку. — Теперь эфир нам, надеюсь, больше не понадобится. Пусть спит. Это зелье дурное, но боль снимает хорошо и сон дает крепкий.

Убедившись, что дыхание боярина выровнялось, а лицо разгладилось, я, наконец, позволил себе выйти из гридницы. Мне нужно было проветрить голову и увидеть отца.

Григорий сидел на крыльце, греясь в лучах утреннего солнца. Левая рука его покоилась на перевязи.

— Ну, как он? — спросил отец, не поворачивая головы, когда я сел рядом.

— Жив, — коротко ответил я. — Эту ночь пережил, и это главное. Теперь будем ждать.