Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 43 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Говорить об этом больше не хотелось. Я слишком устал, чтобы объяснять тонкости местной политики и психологии власти.

— Всё, — сказал я, махнув рукой. — На сегодня обучение закончено. Матвей, Инес, можете возвращаться домой. Отдыхайте.

Я развернулся в сторону своего терема и пошел, не оглядываясь. День был долгим, и мне нужно было побыть одному.

Еще не открыв дверь, я услышал звонкий, многоголосый женский смех. Он просачивался сквозь массивные дубовые доски и казался чем-то инородным после сцены у бани и перепалки с Варлаамом.

И я уже примерно догадывался кого увижу в гостях. Толкнув дверь я прошёл домой.

За широким столом сидела моя жена, рядом с ней пристроилась Нува, а чуть поодаль, на лавке с подушками, полулежала Олена. На столе перед ними стояли глиняные кружки, от которых к потолку тянулись ароматные струйки пара. И по запаху я узнал вкусный травяной взвар, который Нува варила по какому-то своему, особому рецепту.

Увидев, что я вернулся, смех стих, но улыбки не исчезли. Алёна тут же легко поднялась с лавки, подошла ко мне и, привстав на цыпочки, чмокнула в колючую от щетины щеку.

— Ну как? — спросила она, заглядывая мне в глаза. — Помог роженице? Все живы?

Я тяжело вздохнул, стягивая с плеч пропитанный сыростью кафтан и передавая его подбежавшей Нуве.

— Да, — ответил я, проходя к столу и падая на свободное место. — И мать, и дитя. Девочка там, горластая.

— Слава Богу, — перекрестилась Олена.

Нува молча поставила передо мной кружку с горячим сбитнем. Я сделал жадный глоток, чувствуя, как тепло разливается по жилам, прогоняя усталость.

— Слава-то Богу, — проворчал я, ставя кружку на столешницу. — Да только не все этому рады оказались.

— Это кто же? — присаживаясь рядом удивилась Алёна. — Муж ее, что ли?

— И он тоже. Но с мужем мы быстро решили, — я поморщился, вспоминая хруст удара древка по ногам. — С Варлаамом мы сцепились.

Я рассказал им все. И про то, как муж орал про «срам», и как мои парни его угомонили, и про сложную операцию с переворотом плода, и, конечно, про финальный разговор с игуменом.

От Алёны у меня не было секретов, от Нувы, по понятным причинам, тоже. Что же касалось Олены, то девушка за время проживания в нашем доме показала себя неглупой и прекрасно понимала, что можно говорить за порогом этого дома, а что нельзя.

Три пары глаз смотрели на меня внимательно, не перебивая. А когда я закончил пересказывать свои возмущения по поводу поведения Варлаама, в горнице повисла тишина.

Алёна задумчиво водила пальцем по краю кружки. Наконец она подняла на меня глаза. И я увидел, что в них нет одобрения, которого я, признаться, ждал.

— Знаешь, Дима… — начала она. — Я бы не хотела, чтобы какой-то чужой мужчина, пусть даже лекарь, смотрел на меня в такой момент. И уж тем более трогал… там.

Я посмотрел на жену. Она говорила искренне. И я понимал, что в ней сейчас говорило воспитание… традиции, впитанные с молоком матери понятия о чести и стыде… пятнадцатый век, будь он неладен.

— Жаль, — произнес я, глядя на нее в упор. И замолчал.

Алёна с недоумением посмотрела на меня.

— Что жаль? — переспросила она.

Я наклонил голову набок, разглядывая ее красивое лицо в отсветах пламени.

— Жаль, что ты умрешь такой молодой и красивой, — спокойно, без тени улыбки, произнес я. — Из-за своей гордости.