Книга Рассвет русского царства. Книга 7, страница 30 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Но дело было сделано. Лагерь взорвался.

— В АТАКУ! — заорал Шуйский, выхватывая саблю.

— БЕЙ ИХ! — крикнул я, пришпоривая Бурана.

— Урааа! — закричали десять тысяч глоток. Этот рёв, смешанный с грохотом копыт, ударил по ушам, заглушая всё. Мы врубились в лагерь на полном ходу, как нож в масло.

Первые палатки просто смело. Кони топтали полотно, ломали шесты, давили людей, которые даже не успели выбраться из-под одеял.

Началось сущее безумие.

Люди выбегали из шатров в одном исподнем, хватаясь за всё, что попадалось под руку… топоры, оглобли, мечи. Кто-то орал, кто-то пытался бежать к реке, кто-то, ошалев спросонья, лез прямо под копыта.

Я работал копьём.

Первый — какой-то воин, пытавшийся организовать оборону у телеги. Удар пришёлся ему в грудь, пробил кольчугу (он успел накинуть её, но не застегнул), и острие вышло из спины. Я дёрнул древко, освобождая оружие, и погнал дальше.

Второй — вынырнувший из-за шатра ратник с рогатиной. Он попытался ударить Бурана, но я оказался быстрее. Копьё вошло ему в горло. Хруст хрящей передался в руку неприятной вибрацией.

Третий… Здоровенный детина в стёганке, замахнувшийся на пробегавшего мимо нашего всадника. Я ударил с разгона, метя в бок. Удар был страшной силы. Копьё пробило тело насквозь, но в этот момент Буран дёрнулся в сторону, уходя от столкновения с горящей палаткой и древко не выдержало.

Сухой треск и я остался с обломком в руке.

— Чёрт! — я отшвырнул бесполезную деревяшку и рванул из ножен саблю.

Мой дамасский клинок, выкованный в Курмыше, хищно блеснул в первых лучах солнца. Теперь работа пошла другая.

Буран был не просто конём, он тоже был оружием. Мощная грудь жеребца сбивала людей с ног, копыта превращали их в кровавое месиво. Он кусался, лягался, храпел, пробивая дорогу сквозь толпу.

Я рубил направо и налево. Удар, поворот корпуса, новый удар. Главное было не останавливаться и не дать врагам опомниться, не дать собраться в кучу.

Слева мелькал Семён, прикрывая меня от шальных ударов. И его колчан был уже на половину пуст.

Бой, если это можно было так назвать, длился недолго. Сорок минут. Может, меньше. Это была не битва, а избиение. Сонные, деморализованные, лишённые командования, люди Углицкого и Волоцкого не могли оказать настоящего сопротивления.

Поначалу кто-то ещё пытался огрызаться. У центральных шатров даже собралась группа дружинников, ощетинившихся копьями. Но их просто смели числом, опрокинули и втоптали в грязь.

Вскоре всё было кончено.

Крики ярости сменились стонами и мольбами о пощаде. Те, кто уцелел, бросали оружие, падали на колени, закрывая головы руками.

Лагерь был завален телами, переломанными повозками и разорванными шатрами. А земля, перемешанная копытами, стала скользкой от крови.

Я осадил взмыленного Бурана, рука немного устала от напряжения. Тяжело дыша, я огляделся.

— В центре! — крикнул кто-то. — Князья там!

Я развернул коня и направился к большому, богато украшенному шатру, который каким-то чудом устоял.

Там уже собралось плотное кольцо наших воинов. Они стояли, наставив копья и сабли на небольшую группу людей в центре.

Я подъехал ближе. Семён держался рядом, не спуская глаз с толпы.

В кругу стояли Андрей Углицкий и Борис Волоцкий. Рядом с ними жались с десяток личных телохранителей: бледных, с трясущимися руками, но всё ещё сжимающих оружие.