Книга Рассвет русского царства. Книга 10, страница 82 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Андрей Фёдорович.

— А? — тут же откликнулся он.

— Не сверли мне затылок взглядом. Твой сын справится.

Он хмыкнул, сказал.

— Я не на тебя сержусь.

— А на кого?

— На себя, — он сплюнул. — За то, что согласился остаться.

Я не стал отвечать. Развернул Искру, проехал вдоль строя. Воины посматривали на меня… кто-то кивал, кто крестился. Раненых волокли вглубь лагеря.

У долматовских в первом ряду я придержал коня. Долматов стоял с непокрытой головой, шлем под мышкой, кровь на скуле уже свернулась чёрной коркой.

— Боярин, — сказал я. — Стоите хорошо, после следующей волны вас сменят московские полки.

Он поднял глаза.

— Стояли б ещё лучше кабы тюфяками почти весь правый фланг не выкосили.

— Идиот, что отдал приказ, присоединится к вам.

Долматов кивнул и поправил пояс. Я же отправился дальше объезжать берег.

Со льда снова поднялся вой, и я обернулся.

Ахмат гнал третью волну. И на этот раз я понял, что он перестал жалеть людей. Шли тысяч десять, плотно, бунчуки впереди. Я различил два знамени: одно с конским хвостом, второе с чем-то красным. Кто там командовал я не знал, но судя по тому, как ровно держали строй, это не последний человек у хана.

— Идут плотно, — порадовался Холмский.

— Значит, накажем дураков, — сказал я.

— Не дурак Ахмат. Думает задавить. Прорвать первые линии и к пушкам пробиться.

— Тогда дурак вдвойне.

Я повернул коня, поехал к холму. Семён уже стоял у первой тройки, фитили дымились.

— Ратмир!

Он обернулся.

— Картечь!

— Сразу?

— Сразу. Все тринадцать. В упор не бьём, бьём по тем, что в середине. Те, что впереди, всё равно докатятся. Пусть их копейщики примут.

Он кивнул и побежал по линии передавать. Семён посмотрел на меня.

— Дмитрий, может, ядрами по льду?

— Не сейчас.

— А когда?

— Когда увижу, что Ахмат бросит в атаку большую часть войска. Только тогда.

Семён хмыкнул и с хищной улыбкой сказал.

— Ты сегодня злой.

— Я сегодня живой, Сёма. Это разные вещи.

Татары прошли половину реки. Сто пятьдесят саженей, сто двадцать. Я поднял руку. Сигнальщик, новый, вместо того, что я уложил, смотрел на меня, как собака на хозяина. Боялся моргнуть.

— Сто, — произнёс Холмский за спиной.

— Восемьдесят, — ответил я.

— Шестьдесят.

— ПЛИ!

Флажок опустился.

— БАХ! БАХ-БАХ-БАХ! БАБАХ!

Тринадцать разом. Холм окутался дымом, Искра присела на задние, я еле удержался в седле. Когда дым потянуло в сторону, я увидел то, чего и ждал. В середине татарской массы образовалась пустота. Снег на десятки метров окрасился в красный. Крики боли… ужасное месиво.

— БАХ-БАХ! — раздался грохот вторых номеров.

— БА-БАХ! — третьих.

Только татары всё равно докатились.

— ЛЕВА! — закричал я. — Арбалетами!

Не все, ясное дело. Но тысяч шесть-семь докатились, и это была плотная стена. Они врезались в копейщиков с разгона, и я услышал грохот, но не такой как от пушек.

— БАХ! Ааааа! УМРИ! — хруст копий, ржание коней, чьи-то крики… всё разом, в одну кашу.

— ГРАНАТЫ! — заорал я Богдану через всё поле.

Пращники начали раскручивать свои ремни, и выпустили их за спины напирающих татар.

Сам Долматов держался. Я его видел, потому что он орал. Голос у него прорезался такой, что перекрывал всё. Он командовал, рубил и под ним уже лежала куча, но татар было очень много.

— Смотри, — сказал Холмский, показывая рукой, — прорыв правее.