Книга Рассвет русского царства. Книга 10, страница 49 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Михаил Тверской хмурился, а Ощера сидел с таким лицом, будто я ему предлагал не татар бить, а овсом торговать. В общем, всячески пытался выказать мне неуважение, но я, до поры до времени, решил не обращать на него внимания.

— Пушки встанут здесь, — я очертил полукруг на холме, пока не говоря, сколько у меня их ждёт своего часа. — И как только их передовые отряды выйдут на лёд, дадим первый залп.

— Они в рассыпную пойдут, — возразил Ощера.

— Ну пойдут. И чего? — спросил я.

— Пусть идут, — сказал Холмский. — В рассыпной они для лучников наших, мишень ещё лучше.

— Пехота и арбалетчики, — ткнул я на карту, — здесь, у кромки леса. В три линии. Первыми встанут копейщики. За ними две линии стрелков. Конницы Холмского и Бледного — левый фланг. Тверские и рязанские — правый. Мои курмышские и остатки москвичей — в резерве, за холмом.

Я замолчал, давая им переварить. В теории всё всегда гладко. На бумаге мы их уже разбили. Осталось в реальности повторить, а вот с этим обычно и проблемы.

— А засадный полк? — спросил рязанский.

— Две тысячи сабель, — ответил я. — Спрячем вот тут, за оврагом. Возглавит мой отец, Григорий. Ударит им в тыл, когда увязнут в атаке на холм.

Михаил Тверской громко фыркнул.

— Ты доверяешь засадный полк какому…

— Бах! — ударил я по столу. — Князь Тверской, напомню тебе, что про отца моего говорить будешь. — Я повернул голову и несколько секунд сверлил Тверского взглядом. И когда он отвёл глаза, я тяжело вздохнул и продолжил. — Я доверяю засадный полк лучшему воину, которого знаю.

Григорий, сидевший рядом, даже не шелохнулся. Тогда Мария Борисовна поставила кружку.

— У кого-то есть другие предложения? — спросила она. — Более дельные?

Все молчали. Тверской сверлил меня взглядом, будто дырку прожигал. — Тогда решено, — сказала княгиня. — Дмитрий Григорьевич, продолжай.

Я кивнул.

— Хорошо. Теперь по снабжению…

И тут поднялся Ощера.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он. — Замысел добрый, но позволь старому человеку усомниться. Восемьдесят тысяч татар — это большая сила. Чем ты их встречать будешь? Гранатами своими? И сколько у тебя их?

Я усмехнулся. Терпеть не могу вот это «позволь старому человеку». Сразу понятно, что сейчас будет не мудрость, а старческий маразм.

— У меня, вместе с московскими, готово сорок пушек, боярин. И когда татары на лёд встанут, будем из пушек бить ядрами. Лёд начнёт трескаться.

Вот тут-то все начали переглядываться друг с другом. И я видел, как Холмский, знавший про то, сколько у меня «рысей», довольно усмехнулся. Вот только Ощера пропустил мои слова мимо ушей.

— И ты так думаешь победить? — перебил он меня. — Да татары тебя из луков своих…

Я не выдержал и снова ударил кулаком по столу.

— ТЫ ЧТО, БОИШЬСЯ? ЧТО ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ? ПОДЖАВ ХВОСТ СБЕЖАТЬ? ОСТАВИТЬ ЗЕМЛИ РУССКИЕ НА РАЗГРАБЛЕНИЕ? — и поняв, что очень глупо потерял самообладание, выдохнул, при этом поймал на себе укоризненный взгляд Марии Борисовны. — Кровь будет литься. Против такой силищи без крови не бывает. Но думаю, никто из вас спорить не станет. Особенно те, кто участвовали в походе на Новгород. Все видели, что сделали мои «рыси» на Шелони. Как мы ими разнесли и новгородцев, и ливонцев.

— Боярин, — вдруг поднялась со своего места Мария Борисовна, обращаясь к Ощере. — Ты, кажется, забываешь. Воеводой московского войска по моему слову поставлен Дмитрий Григорьевич. Ни ты. Ни Михаил Борисович. Никто иной. Так что советы свои, будь добр, облекай в форму вопроса, а не возражения. — Она сделала паузу, обвела всех взглядом. — И помни, ежели мне покажется, что ты больше мешаешь, чем помогаешь, я попрошу Дмитрия Григорьевича определить тебя в обоз. Где ты можешь сколько угодно рассуждать о пушках и татарских лавинах.