Книга Рассвет русского царства. Книга 12, страница 85 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Серебро… ту долю, что шла в Москву, грузили ночью, в бочонках из-под мёда, и у трюма встал курмышский караул с наказом никого не пускать.

Со мной уходили домой Мария Борисовна с Иваном, митрополит, Григорий, Семён, Ратмир, Ива и Пронский. Также Ильдар, при Иване, куда ж теперь без него. Холмский и Ярослав оставались в Казани до холодов, помогать Якову Бледному ставить наместничье дело… гости они были, скажем так, уважаемые, и оба понимали, что честнее отработать опалу здесь, чем везти её с собой в Москву. Ярослав на прощание стиснул меня так, что хрустнули рёбра.

— Детей поцелуй, — сказал он. — Всех и моего… моего тоже.

— Поцелую, — пообещал я.

Отчалили утром, после молебна. Соборный поп кропил борта, народ на пристани крестился, казанцы смотрели молча. Город отдалялся… с незаделанным проломом в стене, с моим гарнизоном на башнях, с московскими законами… Я смотрел на него, пока не скрылся за поворотом, и думал, что вернусь сюда не скоро.

И слава Богу.

Ветер нам достался попутный, паруса тянули честно, но течение сжирало половину их труда, и гребцы не разгибались от зари до зари. На перекатах дважды садились на мель… приходилось стаскивать шестами. На ночь приставали к берегу, выставляли караулы, жгли костры.

На третий день зарядил осенний дождь. Я полдня простоял на палубе, разбираясь с перекошенным реем, промок до исподнего… и к ночи меня заломило. К утру у меня появился сильный кашель. Диагноз я себе поставил сам, благо дело нехитрое… бронхит. Жар у меня был, но не большой. Лёгкие чистые… пока чистые. В этом мире и в этом климате «пока» слово ключевое.

Лечился липовым цветом, сушёной малиной, мёдом и ивовым отваром. Ива носила мне это пойло каждые два часа и стояла над душой, пока я не выпивал до дна… Мария Борисовна тоже дважды заходила. Было видно, что беспокоилась.

В итоге день я провалялся под тремя шкурами, пропотел насквозь… и отпустило. Кашель ещё цеплялся, но жар ушёл, и на палубу я вышел на своих ногах.

А еще через день я уже гонял на палубе Ивана с Ильдаром деревянными саблями. Ильдар дрался по-татарски… с обманными уходами вбок. Иван же по-нашему, от строя и от щита. Друг об друга они учились быстрее, чем от любого дядьки, и я старался почаще ставить их в пару. Тем более у Ивана появился кто-то его лет в окружении.

Ива не в счёт. Она девушка, а они, как правило, умнеют быстрее мужчин.

На седьмой день по правому берегу пошли знакомые кручи, и за поворотом открылся Нижний.

Город нас ждал… гонцов вперёд мы слали исправно. И там, увидев нас, загудели колокола, у Дятловых гор пристань чернела от народа, над воротами рядом с княжьим стягом Бледных подняли московский. Учаны подходили к причалам под рёв толпы, и я стоял у борта, выглядывая среди голов одну-единственную, маленькую.

— ПАПА-А-А!

Я услышал её раньше, чем увидел. Анфиса вывернулась из рук Нувы, промчалась по мосткам, распугивая солидных бородатых мужей, и прыгнула с разбега, ничуть не сомневаясь, что поймают. Я поймал и сильно прижал к себе…

На моих глазах появились слёзы, которые я постарался скрыть.

— Ты долго! — с укором сказала она.

— Прости, Анфиса, — поставил я её и опустился на колени. — Прости, что меня так долго не было рядом.

— Папа… мама…

— Я знаю, — ещё сильнее обнял я дочь.