Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 79 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Он замолчал, и я подоткнул его к продолжению разговора.

— А теперь?

— Теперь я увидел, — он серьёзно посмотрел на меня. — Ночью я написал двадцать шесть вопросы. Сегодня половину вычеркнул, понял ответ сам, пока смотрел. А вторую половину боюсь задавать, потому что не пойму ответа. Я не понял, как рождается искра в замке. Не понял, из чего ваша сталь. Не понял, кто ВИДЕЛ то, что нарисовано у лекарей на доске. И тогда объясни мне, боярин… зачем здесь я? У тебя мастера, каких нет во Флоренции. У тебя мальчики на лавках знают то, чего не знает Гален. Ты нанял не того мастера, и я не знаю зачем я тебе!

Вопрос был правильный. И ответ у меня имелся, только вслух он не годился.

— Мастеров у меня дюжина. А дел на тысячу мастеров. — Я сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Людей, читавших Галена, на всей моей земле меньше, чем тебе кажется. А мне нужны грамотные люди. Однако, ты прав, кое-что мы тоже умеем и со временем, когда я начну тебе доверять, я расскажу тебе что и как делается. При это ты должен понимать, что я не звал тебя смотреть на чужое. Я надеюсь, что ты сумеешь меня удивить и создать нечто своё. Средства у меня есть, возможности тоже. Так что всё остальное зависит только от тебя.

Он сощурился и помолчал.

— Удивить тебя, — повторил он. — После сегодняшнего это трудная работа, боярин.

— Знаю, — сказал я и пошёл к воротам первым.

У ворот нас встретил Богдан.

— Дом гостям готов, — доложил он. — Тот, что за колодцем, о трёх горницах. Печь перебрали, трубу прочистили, дров на месяц. Стряпать им станет Прасковья, вдова. Мужа её под Казанью убило. Одно упреди гостям: на левое ухо она туга и потому кричит. Это она не ругается, это она так разговаривает.

— Добро, — сказал я и повернулся к Леонардо. — Слышал? Прасковья теперь ваш человек в доме. И запомни, что скажу. Если кто из вас троих её обидит, словом ли, делом ли… спрошу не с того, кто обидел. С тебя спрошу.

Леонардо выслушал и глаз не отвёл.

— Я понял, боярин, — сказал он. — Я поговорю с Томмазо. Он не злой, он просто громкий. Как твоя Прасковья… может, они и договорятся.

— Вот и поглядим, — сказал я.

Дома, у свечной избы, я застал Олену с Авдотьей. Ворота избы стояли настежь, изнутри тянуло горячим воском. Авдотья держалась шагах в пяти и ближе не подходила.

— … да разве ж я отказываюсь, — говорила Авдотья. — Я тебе спасибо говорю, что вспомнила про меня, и в ноги поклонюсь. Только дурно мне от этого запаха, хоть плачь. Постою час, и голова кругом, и мутит. Какая ж из меня работница, если меня от самого дела воротит.

— От воска? — спросил я, подходя.

Обе обернулись. Олена развела руками.

— Звала её к себе в избу, — сказала она. — Руки ловкие, а дело у меня растёт, одной уже не поспеть. Да вот… духа воскового не переносит.

— Хоть режь, — виноватым голосом подтвердила Авдотья.

Я подумал. Овец начали стричь три дня назад, и шерсть пошла возами. Колёса-самопрялки у меня были. Рук у меня не было.

— А прясть можешь? — спросил я.

— Прясть? Да кто ж не может! Веретеном я с шести лет.

— Тогда слушай, — сказал я. — Шерсти с этой стрижки будет горой, двести овец остригаем. Прясть её некому. Набери женщин. Вдов бери, солдаток, кого нужда за горло держит. Колёса дам, шерсть моя, плата с мотка серебром. Над всеми будешь ты. Принимать работу, вести счёт, за нитью следить, чтобы шла ровная. Справишься?