Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 71 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

(От авторов: в реальной истории Леонардо да Винчи в 1472 году вступит во флорентийскую гильдию святого Луки и проживёт в Италии и Франции до 1519 года.)

Я подошёл и протянул руку.

— Дмитрий Григорьевич Строганов.

Он выпрямился и пожал её. Глав уже стоял рядом, и я сказал ему вполголоса.

— Я думал, он будет постарше.

— Говори громче, — усмехнулся Глав. — Он по-нашему лопочет получше многих дьяков.

— В смысле?

— Ты же просил лучших мастеров, — сказал Глав. — А думаешь, мы всю дорогу назад бездельничали? Я его нашему языку учил, Ждан подсоблял. В грамоте он ещё плавает, путает буквицы, а говорит вполне сносно. Сам послушай.

— Я рад видеть того, кто послал за мной своего человек, — произнёс Леонардо. Акцент конечно же у него был, и я бы сказал очень сильный. Склонения он путал. Но, блин, я бы за полгода точно так итальянский не выучил… — У меня много вопросы к тебе, боярин Строганов. Очень много.

— Обо всём поговорим, — сказал я. — Но позже. Сейчас вам с дороги устроиться надо, отмыться, поесть.

Я повернулся к холопам у ворот и велел топить баню. Потом переглянулся с Главом. Про то, что такое баня, Леонардо наверняка знал*. А вот чем здешняя баня отличается от того, что он себе представляет, парень пока не догадывался. Глав смотрел в сторону, но угол рта у него дёргался.

(От авторов: Бани располагались вдоль реки Арно (одна из самых известных находилась в квартале Сан-Никколо) на восточной окраине города. Интересно, что их обустройство было связано с городской инфраструктурой: флорентийцы в то время ставили на реке специальные плотины (pescaia), чтобы регулировать поток воды — это одновременно обеспечивало подачу воды в бани и помогало бороться с наводнениями.

Это было публичное пространство. Сюда приходили не только помыться, но и пообщаться, отдохнуть. Однако из-за самой природы таких мест — люди в состоянии обнажённости или почти обнажённости — бани становились и зоной повышенного риска с точки зрения общественной морали. Историки отмечают, что здесь нередко происходили инциденты, в том числе связанные с однополыми контактами, что вызывало тревогу у городских властей и церкви.)

— Он не один приехал, — сказал Глав. — С ним двое друзей. Ручаюсь за обоих, всю дорогу на глазах.

— Разместим, — сказал я. — Дом найдётся.

У крыльца ждали двое. Первый — лет двадцати пяти, с шеей борца и перебитым носом, бровь в старом шраме — Томмазо, литейщик из мастерской Верроккьо, как отрекомендовал его Глав. Второй совсем молодой, лет семнадцати, с кожаной сумой через плечо, из которой торчали кисти. Звали его Якопо. Я пожал руки обоим. Отвечали они с заминкой и всё поглядывали по сторонам, на стену, на мостовую, на караульных.

— Мои друзья думают, куда они попали, — сказал Леонардо. — Мы ехали долго. Видели города, сёла. Дороги… где их нет совсем, где их строят. А твой дом не похож ни на что. В нём Венеция и Русь сразу. Я не знаю, как сказать это по-русски правильно.

— Ты уже сказал, — ответил я.

Я посмотрел на своё хозяйство их глазами. Мостовая из тёсаного камня до самых ворот. Кирпичная стена в два пояса, с перевязкой через три сажени, и на лесах уже стучали мастерки.

Потом я стал прикидывать куда посадить гостя первым делом.

— Сегодня вы гости в моём доме, — объявил я. — Служанка покажет спальни. А завтра выберем вам отдельный дом, я всё покажу, и тогда разговор пойдёт легче.