Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 70 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

К Пасхе я сдержал слово и привёз в Москву обоз.

Товар на торг вышел такой. Стеклянная посуда, свечи из Олениной избы (вырезанные фигурки святых в церковь и в боярские дома, простые для всех прочих), ножи с ножницами и десяток самопрялок на пробу. Стекло размели за три дня, платили как за серебро, а бойчее всего брали склянки — лекари и знахарки чуть не передрались. Самопрялки ушли в первый же час, и купцы просили ещё… я обещал к осени. За восемь дней торга вышло две тысячи шестьсот рублей серебром, и пошлина с того торга легла в казну. Из Кремля привезли записку в две строки, рукой княгини: «За язык тебя никто не тянул. Продолжай».

На обратной дороге я задремал в седле и чуть не свалился, это Буран шарахнулся от взлетевшего тетерева. Потом ехал и считал. Год назад на месте Александрийска стоял лес. Теперь там плотина, колёса, сталь, стекло, стены в полтора роста. И всё это просило рук, догляда и серебра, каждое в свою очередь. До дома я доехал в темноте и уснул, не поужинав. Было сделано много, но всё равно, казалось, что я не успеваю.

Вот только к чему? Что-то приближалось… так мне подсказывала моя чуйка. Но что — я пока не знал. Самым логичным было думать о Гюнтере. Но, по последним сведениям, он отъехал вместе со своим тестем на коронацию. А значит пока ждать от него удара не стоило.

Апрель дожимал последний лёд. Стоило дорогам немного подсохнуть, и дети вернулись из Нижнего Новгорода. Нува и Юра из Курмыша. Смех, веселье и крики снова наполнили дом.

Нефёду, как и обещал, по весне срубили дом. Он ходил вокруг него кругами и всё не верил, что своё.

На стене выгнали второй пояс, и с лесов уже была видна излучина до самой мельницы. По вечерам я рисовал Ивангород. Стены выходили низкие и толстые, под пушки, безо всяких высоких башен… рука сама выводила очертания, которых здесь не увидят ещё лет двести.

Межевщики прислали с Невы первую грамоту. Берег выбран, вешки набиты, ждут кормчих. Майко отписал из Курмыша, что бурты заложены, и просил ещё денег. Я послал. Косилка стояла в мастерской под рогожей, дожидаясь сенокоса, а запчасти к ней росли ящик за ящиком. И когда начнётся сенокос, опытным путём мы подгоним запчасти, чтобы косилка почти не ломалась.

А в конце апреля вернулся Глав и привёз с собой Леонардо да Винчи.

Глав спешился первым, и я обнял его прямо у ворот, не дав отряхнуть пыль.

— Живой, — сказал я.

— Живой, — подтвердил он. — И довёз всё, что обещал.

— ПАПКА!

Из-за моей спины с визгом вылетел Аким и повис у отца на шее. Аглая добежала следом. Глав присел на корточки и молча протянул ей руку, и Аглая вцепилась обеими руками. Глав сгрёб обоих одной рукой и радостно рассмеялся. Следом подошла Мин, встала рядом и положила ладонь ему на плечо. По её лицу текли слёзы, и вытирать их она не собиралась.

Я отвернулся, чтобы не мешать, и пошёл вдоль обоза.

У второй телеги стоял высокий парень в коротком плаще. Ростом с меня, в плечах пошире иного дружинника. Длинные светлые волосы перехвачены ремешком на затылке. Он разглядывал мою стену, задрав голову, и губы у него шевелились… он что-то считал.

В прежней жизни я видел его изображения, на которых он был представлен в почтенном возрасте. А тут стоял парень двадцати лет от роду и на мудреца не походил совсем. Скорее уж на молотобойца.