Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 50 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Про себя я, разумеется, думал другим словом. Послеродовой сепсис. Но слово это здесь никому не нужно, а родильную горячку повитухи знают и боятся правильно.

— Всё исполню, — кивнула Инна. — Я и сама так же думала.

— И вот ещё. Пожить тебе придётся тут, у Шуйских, эту седмицу.

— Эка невидаль, — фыркнула она. — Я и не собиралась уезжать. Куда ж я теперь от неё.

(От авторов: родильная горячка, то есть послеродовой сепсис, оставалась главной убийцей рожениц вплоть до XIX века. Связь между чистотой рук врача и горячкой доказал Игнац Земмельвейс лишь в 1847 году, и коллеги подняли его на смех.)

Осталось глянуть на виновника переполоха.

Инна распеленала мне Василия на лавке у печи. Тот немедленно выразил всё, что думает о таком обращении, и заорал на весь дом. Орёт, и это хорошо. Крикливый младенец по здешним меркам, это младенец здоровый, и тут я со здешними мерками согласен.

Смотрел я быстро, чтобы не студить. Розовый весь, до пяток. Дышит чисто, без хрипа. Ручки и ножки поджимает, кулачки сжаты крепко. Сунул ему палец в ладошку… вцепился, попробуй отними. Головку ощупал, роднички как положено.

Про себя, по старой памяти, прогнал его по шкале из прежней жизни. Окраска, крик, дыхание, тонус, хватка. По всем статьям высший балл. Вслух сказал проще.

— Богатырь. Здоров, криклив, хватка отцовская. И, кажется, он уже не против подкрепиться.

(От авторов: шкалу оценки новорождённых по пяти признакам предложит американский врач Вирджиния Апгар только в 1952 году.)

Василия запеленали и отдали матери. Ксения приняла его так осторожно, будто он стеклянный. Мы же вышли, прикрыв за собой дверь.

Внизу Алексей поймал меня за плечо.

— Дима… уважишь? Выпьешь со мной за сына? Понимаю, ты с дороги, устал, но такой день…

— Обижаешь, — улыбнулся я. — Такой день не отметить грех.

Стол собрали быстро, дворня у Шуйских вышколена. Мясо, пироги, мёд стоялый, вино фряжское. Иву Алексей тоже усадил с нами.

Потом я, с разрешения Алексея, позвал за стол Богдана. Алексей тоже кликнул своего сотника, Гаврилу. Позвали и Инну. Ксения уснула, при ней осталась повитуха.

Дальше всё пошло, как положено на Руси, когда у воеводы родился первенец.

Пили за Василия Алексеевича. За род Шуйских. Потом встал я.

— За Ксению, — сказал я. — Роды — это бой, только бабий, и о нём не слагают песен. Она свой бой нынче выиграла. И за тех, кто стоял с ней рядом, за повитух и за Инну.

Инна привстала и поклонилась, и под одобрительные крики мы выпили. Потом Алексей поднялся с кубком, и его понесло.

— Я ведь, Дима, уже и не чаял, — говорил он, и глаза у него блестели. — Отца и дяьёв моих Бог прибрал, я один как перст остался, род наш висел на одной нитке. А нынче лежит наверху Василий Алексеевич Шуйский, четыре часа ему от роду, а он уже орёт так, что стены дрожат. Слышал ведь? Это не дитя кричит, это род МОЙ КРИЧИТ! За сына моего пью… и за тебя, Дима, что слово сдержал и приехал. По гроб жизни помнить буду.

Выпили и за это.

Поднялся и Гаврила.

— Я ещё батюшке твоему служил, Алексей Васильевич… Василию, царствие ему небесное, — сказал он. — Добро, что имя в род вернулось. Расти, Василий Алексеевич, воеводе смена.

Алексей полез обниматься и с ним.

Тут же, за столом, сговорились наутро снарядить гонца в Казань, к Кара-Булату. Дед должен узнать о внуке. Алексей хотел послать тотчас, ночью, и мы с Богданом еле его отговорили.