Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 47 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я тяжело вздохнул. Иве нужно разобраться в собственной голове. И тут я ей не помощник.

Дверь распахнулась без стука во второй раз за вечер.

— Дмитрий Григорьевич! — Инна стояла на пороге простоволосая, запыхавшаяся. — Гонец от Алексея Шуйского! У Ксении воды отошли!

Я поднялся раньше, чем она договорила.

— Когда?

— Гонец говорит, после полудня. Он коня чуть не загнал, пока доскакал.

Обещание своё я помнил. Ещё по осени, у московской заставы, Алексей просил быть рядом при родах, и я сказал, что будем оба… и я, и Инна, и роды примем честь по чести. Пришло время платить по слову.

— Коней седлать, сани закладывать. Сундук свой бери весь, до последней склянки. Едем сейчас же.

— Уже собираю! — и она исчезла.

Я вышел на крыльцо и велел одному из караульных бежать за Богданом. Сотник сам разберётся, что тут к чему на подворье, не впервой. Вернулся в горницу за поясом и саблей.

Ива стояла посреди комнаты.

— Я с тобой, — сказала она.

— Нет.

— Дима! Я слова поперёк не скажу. Шагу без твоего дозволения не ступлю, вот те крест. Ксения мне… — она не договорила. — Возьми.

Времени на споры не было.

— Ладно. Возьмёшь серую кобылу. Но помни, что обещала.

Благодарила она уже с лестницы, на бегу.

* * *

Не буду рассказывать, как мы намучались ехать по весенней дороге. Есть одно слово: за@бались, оно характеризует всё, что мы испытали.

В Москву мы въехали до темноты. У ворот меня узнали и пропустили без слов, только десятник поклонился.

Подворье Шуйских стояло в огнях, у ворот нас ждали, створки дома Алексея тут же распахнулись.

— Боже, наконец-то ты здесь! — Алексей чуть ли не спрыгнул с крыльца. — Ива, тебя тоже рад видеть, — быстро поздоровался он и снова повернулся ко мне.

— Что случилось? — спешиваясь, спросил я. — Срок был через две седмицы?

— Ничего не могу сказать. Ходила, пела, потом за поясницу схватилась, а к вечеру… Дима, пожалуйста… — он оборвал себя на полуслове. На лице его был страх.

— Сделаю всё, что в моих силах, — сказал я, провожая взглядом спину Инны. Она уже взбегала на крыльцо, на ходу стягивая рукавицы.

В горницу мы прошли втроём. Ива, верная слову, села в углу у печи и притихла.

Сверху, с бабьей половины, доносились шаги и голоса. Алексей ходил из угла в угол. Налил себе вина, поставил кубок и забыл про него. Сел. Встал. Снова сел.

— Сядь ты уже, — сказал я.

Он сел и затих. Минуты на две.

— Дима… ты ведь роды принимал? Сам, руками?

— Принимал.

— Много?

— Хватает. И простые, и такие, что вспоминать не хочу.

— А ежели… — он не договорил и махнул рукой.

— Ежели что, наверху Инна, а внизу я, — сказал я. — Лучше нас двоих ты на всей Руси никого не найдёшь, уж прости за похвальбу. Молись лучше. Это сейчас полезнее разговоров.

Он кивнул и стал молиться, беззвучно, одними губами. Наверху простучали шаги, что-то глухо звякнуло, и Алексей вскинулся, но я усадил его обратно.

Потом на лестнице послышались шаги, и спустилась Инна. Рукава закатаны, поверх платья повязан чистый передник.

Алексей вскочил ей навстречу.

— Ну⁈

— Всё идёт как надобно, Алексей Васильевич, — спокойно сказала Инна. — Воды сошли чистые и светлые, в добрый час. Схватки идут ладом, одна к одной, и роженица их держит. Дитя лежит головкой вниз, как ему и положено. Ксения в силах, не кричит попусту и дышит, как я велю. — Она повернулась ко мне. — Утроба отворяется своим чередом, Дмитрий Григорьевич. Потуг ещё нет, к утру, думаю, подойдут. Она готова разрешиться от бремени, и я при ней неотлучно.