Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 64 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Езжай, — сказал я ему у ворот. — Обними Авдотью. Детей по головам погладь. Богдана от меня в грудь ткни, чтобы не расслаблялся. И отсыпайся, Лёва. Дальше будет некогда.

— А ты?

— А мне тут сидеть.

— Дим, — он придержал коня. — Если что… ты только гонца шли. Я через день здесь буду.

— Знаю, — улыбнулся я. — Езжай уже, а то передумаю.

Он не спорил. Хлопнул меня по плечу, сел в седло, и уже из седла обернулся.

— Береги себя.

— Уж поверь, — усмехнулся я, — со мной ничего не случится.

Он засмеялся, дал шпоры и уехал.

Да, я знал, что дел в Александрийске у меня было по горло. Лесопилка, ткацкий стан, литейная, Леонардо, интерес которого следовало подогревать — всё это меня ждало и тянуло к себе. Но покинуть Москву я не мог.

Во-первых, у меня в порубе, кроме мятежников, сидели двое немецких рыцарей, и капли воды на макушку успели за эти дни поработать над ними куда усерднее, чем дыба. Что к слову, пора было проверить.

Во-вторых, Сулейман-бек. Он ждал, и по его глазам я видел, что разговор у нас будет серьёзный.

И в-третьих… Тверь.

Мария этот вопрос обошла, почти не касаясь. Но то, что она молчала, не значило, что я об этом не думал. Михаил Борисович умер, наследников у него не было, а Анна… она сесть на тверской престол не могла. Разница между сёстрами была простая. Мария правила от имени сына, она регент при живом Великом князе. Анне регентствовать было не при ком… наследников тю-тю. Выморочный престол, как сказали бы здесь. И с этим надо было решать быстро, пока о том же не подумали в Вильне.

А в Вильне подумают, что Тверь испокон веку глядела на Литву, когда ссорилась с Москвой, и тверские бояре, которые сейчас пили в посольской слободе и ругали нас в голос, об этой «дороге» помнили. Казимир примет любого, кто привезёт ему тверскую грамоту. И год спустя мы получим литовского наместника в трёх днях пути от Кремля, на новгородской дороге, которую я строил на московское серебро. Такого допускать было нельзя ни при каких раскладах.

Кажется, только вчера я говорил Марии, что Тверь должна врасти в Москву. Тогда она ответила резко, потому что в Твери сидел её брат. Теперь брат лежал под плитой в Архангельском соборе, и я ловил себя на мысли, что судьба решила этот вопрос за нас. Мне такой способ не нравился. Но и отказываться от того, что само упало в руки, было бы глупостью.

Пока я об этом молчал, но из головы не выпускал.

На подворье меня встретил Глав.

Стоял у ворот, руки за спиной, единственный глаз уже пересчитал мой десяток, лошадей и то, с каким лицом я въезжал. Ворота за нами закрыли. По двору ходили дружинники, у коновязей стояли кони, а с крыши дома кто-то из моих глядел на улицу.

Всего на подворье сейчас находилось чуть больше ста пятидесяти сабель. Моя сотня, сотня Глава, и отнять те полсотни, что ушли с Лёвой.

Зачем мне столько воинов в мирной Москве, при живой княгине и запертых в порубе мятежниках? Да потому что я ещё не знал, чем всё это может обернуться. Думные бояре в порубе, их родня в цепях на дворах, четыре сотни сабель у двух дружин, которые Шуйский обложил, но не разоружил… и город, полный слухов. Такое может вспыхнуть через неделю после того, как все решили, что обошлось. Полторы сотни курмышских за своим забором в такие дни лишними не бывают.