Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 76 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Живот. Стрела вошла под рёбра слева и вышла со спины. Молодой. Курмышский, из Ратмировой сотни, я знал его в лицо. Он смотрел на меня и молча ждал, что я скажу. Я осмотрел рану спереди, рану сзади и живот, который уже был твёрдый. Потом велел ученикам напоить его взваром. Сколько попросит. Один из учеников открыл рот спросить, а не оперировать ли, и я посмотрел на него так, что он закрыл рот. Потом, когда мы отошли, я объяснил ему, почему. Кишки пробиты, содержимое уже в брюхе, и даже если я его разрежу и зашью каждую дыру, воспаление брюшины убьёт его через три дня, и умирать он будет хуже, чем сейчас. Будь у меня больше времени я бы поборолся за него. Но в данном случае я потрачу на него пол дня, и не факт, что у меня получится. Для такой операции нужны стерильные условия, которых тут просто не было. Также я понимал, что за эти полдня я смогу спасти больше жизней.

Гнусная математика…

Потом я перешёл к ордынцу с белой тряпицей. Рубленая рана плеча, глубокая, до кости, но кость уцелела. Он смотрел на меня с ужасом, потому что понимал, куда попал и кто над ним стоит с ножом. Я сказал ученику: шей. Тот пожал плечами и стал шить. Ордынец сначала дёргался, потом понял, что его не режут, а зашивают, и обмяк. Когда закончили, он сказал что-то по-своему. Ученик спросил меня, что это. Я ответил: «наверное, спасибо». Хотя ни слова не понял.

Так и шло. Стрела. Сабля. Копыто. Копьё. Снова стрела. Между ними я мыл руки в солевой воде, вода становилась розовой и её меняли.

Фёдор с Инной работали в другом конце шатра. Я слышал их через занавески. Она считала вдохи, он говорил «держи», она отвечала «держу», он говорил «ещё», и снова тишина, и снова счёт. У них получалось. Они давно работали вдвоём, и слов им нужно было меньше, чем мне с учениками.

К темноте у меня перестали разгибаться пальцы. Я сел на край саней и стал их разминать.

Тогда пришёл Ратмир.

Он вошёл под полотно, стряхнул снег с плеч и встал передо мной, глядя на мои руки.

— Вернулся Ярослав, — сказал он. — Привёз обоих. Муртазу и Шейх-Ахмеда.

— Живых?

— Муртаза живой. Связан, посажен в клеть при обозе, охрана из курмышских. Шейх-Ахмед мёртвый. Княжич его сам сразил. Один на один.

— Ярослав жив? — спросил я сразу, не дав ему договорить.

— Жив и здоров, на нём ни царапины.

Я выдохнул. И только тогда заметил, что до этого не дышал.

Ратмир, не дожидаясь моих расспросов, стал рассказывать, будто сам там был.

Выходило следующее. Ханов догнали за бугром, в трёх верстах, там, где степь идёт волнами, и кони по глубокому снегу выдыхаются на первой же версте. Муртазу взяли сразу. Его конь провалился в сугроб, и хана стащили с седла, пока он вытаскивал саблю. А Шейх-Ахмед развернулся. Не побежал дальше. Увидел, что уходить некуда, и повернул коня. И крикнул, чтобы ему дали поединок.

— Княжич согласился, — сказал Ратмир. — Велел нашим отойти. Взял копьё у десятника. И они пошли друг на друга. С первого раза копьё Ярослава вошло Шейху в грудь и вышло со спины, а копьё Шейха скользнуло по щиту, затем кирасе княжича и ушло в сторону. Шейх ещё сидел в седле, когда конь пронёс его мимо. Потом упал.

Я кивнул, подумав, что у Шуйского и Бледного героизм попёр из ушей. Хотя, чего уж греха таить, если бы я был на месте Ярослава, то скорее всего принял бы вызов.