Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 56 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Надо было видеть недоуменное выражение лица Ярослава, и в конце концов он сел.

Медленно, на самый край лавки, и смотрел на меня так, будто впервые видел.

— И ты думаешь, это возможно?

— Я думаю, что иначе никак.

Он молчал долго. Потом заговорил, и говорил уже иначе, без возмущения.

— Хорошо. Допустим, он крестится, и Варлаам это проглотит, а Настя выйдет замуж. Но дальше что? Степняк не пашет, Дмитрий. Он не умеет. Дай ему землю, он на ней коней пасти будет, а не рожь сеять. Мурзы кочевья не отдадут, потому что кочевье это и есть их власть, а без него они никто. Муллы поднимут на бунт степь в первый же месяц, как только узнают, что хан целовал крест, и Хасана зарежут в его же юрте. Кто его будет защищать? Русский гарнизон? Хасан чингизид. Отец его сжёг бы половину Руси, если б мог. Ты думаешь, кровь в нём другая? Он сегодня твой, а завтра, когда почувствует силу, вспомнит, кто убил его отца и брата. И тогда всё, что ты построишь, он повернёт против нас.

Я выслушал его до конца. Не перебивал, потому что каждое слово было правдой, и я сам всё это проговаривал не один раз.

— Просто точно не будет, — сказал я, когда он замолчал. — Ты прав во всём. Степняк не пашет. Мурзы не отдадут. Муллы поднимут. Хасан может передумать. Всё так. Но начинать всё равно надо, потому что времени у нас нет. Османы уже смотрят на Крым. Мехмед хочет захватить Кафу, хочет Менгли-Гирея под своей рукой, хочет всё море. И когда он это возьмёт, а он возьмёт, следующей будет степь. И тогда у нас за спиной будет уже не Орда, а султан. С его пушками, янычарами и флотом. Вот тогда будет по-настоящему плохо. А сейчас ещё можно успеть.

Ярослав смотрел на меня.

— Ты давно это придумал?

— Давно.

Он поднялся, взял шапку с лавки. У выхода остановился.

— Порой я просто не понимаю как в тебе столько всего умещается, — сказал он, и вышел. Было видно, что он не совсем согласен, но спорить не стал. Пошёл всё хорошенько обдумать.

Я посидел ещё немного, после чего вышел на улицу. Дел было полно.

Гуляй-города стояли на льду в полуверсте от лагеря.

Десять в ряд, с промежутками в полсотни шагов между ними. Щиты входили в пазы плотно, и сегодня я хотел посмотреть, как они стоят после ночи. Лёд под полозьями мог просесть, мог пойти трещиной, мог примёрзнуть так, что потом не сдвинешь.

Ратмира я нашёл рядом с ними. Он стоял у щита, положив на него ладонь, и смотрел в сторону низины. После обмена приветствиями, он доложил, что полозья не вмёрзли, потому как ещё вечером он велел под каждый подложить солому. Щиты проверил, ни один не треснул. Пушки в гнёздах, по одной на город, заряжены картечью, фитили сухие, в берестяных коробах. Порох в санях за городами, не на льду, на досках. Люди спали в две смены, кто был в карауле, тех сейчас отпустил. Кухня подошла к рассвету, все поели. Кони за городами, под попонами.

— Ночью что-нибудь было?

— Разъезд видели, — Ратмир кивнул на левый берег. — Троих. Постояли на бугре, посмотрели и ушли.

— Близко подходили?

— Нет. С версту.

Я прошёл вдоль ряда.

Заглянул в бойницы, проверил, как лежит пушка в гнезде, потрогал полозья. Всё было так, как он сказал. Ратмир не умел докладывать красиво, но и врать не умел.

— Хорошо, — сказал я. — Держи людей при городах. К полудню, думаю, что-нибудь начнётся.