Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 18 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Потом были стойки. Потом шаги — вперёд, назад, вбок, с саблей перед собой. Григорий ходил вдоль и без слов ударял по неправильно поставленной ноге черенком плети, не больно, но обидно. Потом первые удары по столбу. Сверху. Юра бил так, что деревянная сабля два раза вылетала у него из руки, и Григорий заставлял поднимать её и бить снова. Тимофей бил правильно… удивительно правильно для первого раза, видно, что в Кремле кто-то показывал… но слабо, и Григорий сказал ему об этом.

— Ты его гладишь. Столб не девка, гладить не надо. Бей.

— Я бью.

— Это не бьёшь. Это ты его трогаешь. Бей!

Тимофей ударил.

— Уже лучше. Ещё…

Он никого не хвалил. За всё время, что стоял на дворе, ни разу не сказал «молодец» и ни разу не сказал «хорошо». Самое большее, на что расщедрился, было «уже лучше», и это «уже лучше» доставалось редко, а Ивану чаще других. Тимофей, привыкший, что любой его взмах в Кремле встречали восторгом дядьки и няньки, первые полчаса недоумевал, вторые полчаса злился…

Свалились они минут через сорок. Почти одновременно.

Сначала сел Юра, просто сел в снег, где стоял, и заплакал без звука. Потом Тимофей опустил саблю и сказал, что больше не может.

Григорий подошёл и остановился напротив.

— Вставай.

— Я не могу.

— Можешь. Вставай.

Тимофей поднял на него глаза. И Григорий увидел в них то, что ждал увидеть рано или поздно. Мальчик вспомнил, кто он такой.

— Я, — сказал Тимофей звенящим голосом, — сын Великой княгини. И брат Великого князя. И ты не смеешь мне…

Григорий присел на корточки, чтобы их лица оказались вровень.

— Слушай меня, Тимофей Иванович, — негромко сказал он. — Я знаю, чей ты сын. Мне это твоя матушка грамоткой отписала. И в той же грамотке она велела учить тебя так, как я учу своих. Своих я учу так. И ещё вот что запомни. Ты меня сейчас попробовал напугать. Больше не пробуй. Потому что, если ты ещё раз попробуешь, я сяду на коня, поеду в Москву, приду к Великой княгине на Боярскую думу, при всех боярах… и откажусь с тобой заниматься. Скажу: княгиня-матушка, забирай сына, потому что он лодырь и учиться не хочет. Так и скажу… при всех.

Тимофей смотрел на него, и Григорий видел, как у мальчика дрожат губы. Он не плакал. Но глаза наполнились влагой, и он часто-часто заморгал, чтобы не покатились слёзы.

Он, наверное, никогда в жизни не слышал, чтобы с ним так говорили. И самое страшное для него было в том, что он поверил. В его голове пронеслись мысли, что этот старик с рассечённым лицом действительно может поехать и так сказать. Ведь он отец Московского воеводы, и в миропонимании ребёнка он был выше Дмитрия.

— Я не лодырь, — прошипел он.

— Тогда вставай.

Тимофей встал.

Григорий повернулся к Юре. Тот всё ещё сидел в снегу и всхлипывал.

— А ты? — сказал он. — Ты будешь и дальше сидеть и ныть на судьбу, что отец тебя не признаёт? Мне рассказывали, как ты при Семене говорил, что ты неродной. Ты хочешь быть неродным всю жизнь? Или ты хочешь показать всем, что в тебе течёт кровь Рюриковичей, и что ты этой крови стоишь?

Юра поднял лицо. Мокрое, с белыми дорожками от слёз.

— Возьми саблю, — приказал Григорий. — И учись! Этот мир не будет к тебе добр, Юра. Ни к тебе, ни к кому. И только сабля в руке покажет, кто ты есть. Не отец, ни мать… никакая грамота. А только сабля.