Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 16 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

К себе он вернулся, когда в окнах начало светать.

Всё вместе выходило рублей в триста с лишним, если считать стекло по казённой цене… и все триста лягут на Строганова.

Варлаам подумал об этом и поймал себя на том, что усмехается.

Пусть ложатся. Ведь Строганов сам просил. Строганов сам говорил, что за любое дело кто-то должен заплатить, и лучше, если это будет серебро, а не кровь. Вот пусть и платит. Митрополит своё дело сделал. Он провёл через Собор то, чего на Руси не проводил никто, провёл без крика и раскола, и грамота будет подписана пятью руками, а не одной.

А что это было похоже на торг в Китай-городе… так и апостолы, если разобраться, были рыбаками, а рыбаки без торга не живут.

Утром собор постановил. Рассекать дозволяется тела казнённых по суду за душегубство, разбой, измену и поджог, не удостоенных церковного погребения. Только в закрытом месте, при лекарях и при священнике, которого назначит епархия. После рассечения хоронить в землю. Прочих тел не касаться ни под каким видом, за нарушение отлучать. Грамоту писали до полудня.

* * *

POV

Григорий Осипович Строганов сидел в горнице и пил травяной взвар.

Взвар ему заваривала Глафира, из зверобоя с малиновым листом, он к нему привык за последние годы. К слову, кружка была из стекла. Не без гордости Григорий подумал про себя: «сын делал».

Каждый раз, беря её, он думал о том, что десять лет назад продал бы за такую коня, а сейчас их в доме дюжина и никто на них не смотрит.

В горнице было шумно.

Дети только что вернулись с улицы. На дворе под стеной несколько дней шла война снежками, и сегодня, судя по всему, случилось генеральное сражение. Анфиса, вся красная, отряхивала в сенях шубку и во весь голос доказывала, что попала в Ивана три раза, а он в неё ни разу. Иван, младший сын Григория, девяти лет, стоял в дверях набычившись и говорил, что два раза, и что третий не считается, потому что он тогда поднимал Юру. Юра сидел на полу и стаскивал сапог, из которого валился снег… в него, похоже, попали все. Аня, пятилетняя, кружилась по горнице с криком «а я в башне сидела!» и никого не слушала. Света, дочь Инны, самая тихая, аккуратно вешала шубку на гвоздь и оглядывалась на дверь, не идёт ли кто из взрослых ругаться за лужи на полу.

И Тимофей.

Тимофей стоял у печи, прижав к ней ладони, и молчал. Семь лет. Светлые волосы, тонкое лицо, длинные не по возрасту пальцы и что-то такое в осанке, чего у других детей не было и быть не могло. Сын Великой княгини. Брат Великого князя.

Григорий до сих пор не до конца понимал, как мальчик оказался у него в доме.

Когда он прибыл из Курмыша в Александрийск, Дмитрий рассказал ему, что хочет свести Тимофея с Иваном, потому что мальчишки одних лет и Тимофею в Кремле скучно среди нянек. А через две недели после того, как войско ушло, к воротам Александрийска подъехал возок под охраной двух десятков воинов Воислава, и из возка вылез мальчик, а с ним нянька и грамотка от Марии Борисовны. В грамотке было написано, что сына своего Тимофея она отдаёт на зиму под руку Григория Осиповича Строганова и просит учить его тому же, чему он учит своих.

Григорий тогда долго держал грамотку в руках.

Он был воином. Десятником в Курмыше, сотником у сына, воеводой на Суре, а нынче дядькой при мальчишках. Он рубился с татарами, когда княгиня ещё в колыбели лежала. Но ни разу в жизни ему не поручали княжеского ребёнка. Он понимал, что это честь… и понимал, чего эта честь стоит. Если с мальчиком что-то случится под его крышей… об этом лучше было не думать.