Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 77 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Торгуюсь, князь. Как на базаре, только товар крупный. Ниже половины не спущусь.

— Так ведь это, Дмитрий Григорьевич, — вставил Фёдор Юрьевич, — половина от мельницы, которой нет, пока что равна половине от ничего.

— Верно, — согласился я. — Поэтому вторую половину вам придётся заработать. Колесо само не встанет.

Он развёл руками и посмотрел на князя.

Князь посидел молча ещё с минуту. Потом кивнул, медленно, и я понял, что половину он мне дал бы и без этого спора, только хотел посмотреть уступлю ли я.

— Будь по-твоему. Половина.

— И ещё одно, — сказал я. — Всерьёз мы об этом говорим только после того, как Москва и Рязань договорятся. Пока нет грамоты, нет и мельницы. Если общего языка не найдём, то и говорить не о чем.

Шиловский открыл рот, но князь поднял ладонь, и боярин промолчал.

— Объясни, — сказал князь.

— Я московский боярин и московский воевода. Мельница с моим знанием встанет на рязанской земле. Если завтра Рязань уйдёт под Литву, вместе с ней уйдут моё колесо и мои мастера, и Казимир будет писать на моей бумаге грамоты против Москвы. На это я не пойду. Дело и деньги станут заложниками того, как вы с Москвой поладите, и ты, князь, знаешь это не хуже меня. — Я отпил квасу. — А ещё мне нужно, чтобы ты сам хотел договориться. Это я говорю честно.

Князь усмехнулся. Он всё понял сразу. Мельница ему была нужна, а получить её он мог только через мир с Москвой, и спорить тут было не с чем. На моём месте он сделал бы ровно так же.

— Честно, — повторил он. — Хорошо… пусть так и будет.

Фёдор Юрьевич вздохнул так, будто у него из сундука уже вынули половину серебра, и Шиловский хлопнул его по плечу.

На этом мы и разошлись.

Ратмир ждал меня в сенях, и по дороге в покои я рассказал ему всё в двух словах.

— Боярин, а бумага эта и правда столько стоит?

— Правда.

— Тогда зачем ты им половину отдал? Мог бы всё себе забрать.

— Мог бы, — согласился я и, немного подумав, добавил: — Общее дело с рязанским князем — это статус.

Он покачал головой.

— А я думал, что ты Анфису или Аню пристроить к его сыну хочешь.

Я усмехнулся.

— Врать не буду. Проскальзывала такая мысль, но вначале я на этого Ивана в Кремле посмотрю, чтобы понять пара ли он моим девочкам.

— Да, уж… — произнёс Ратмир. — С таким отцом, как ты, они будут искать достойного мужа до скончания времён.

— Ой, не заливай. У меня не такие уж и высокие требования.

Ратмир усмехнулся и пошёл чуть позади меня.

Через два дня мы тронулись в путь.

Провожать вышел весь двор. Анна Васильевна стояла на крыльце с сыновьями. Шестилетний Иван держал её за руку и глядел на курмышские кирасы во все глаза, пятилетний Пётр смотрел на Барса. Прохор это заметил, подвёл коня к крыльцу и дал Ивану постучать по кирасе кулаком, и мальчишка стучал, пока мать не позвала. Ива подошла к княгине последней, и они о чём-то говорили вполголоса. На прощание княгиня сняла с пальца перстень и надела Иве, сестра покраснела до ушей и спрятала руку в рукав. Инна попрощалась раньше и, судя по лицу княгини, надавала ей советов на год вперёд. Когда я подошёл проститься, она задержала меня на ступеньке.

— Береги сестру, боярин, — негромко сказала она. — Второй такой я не встречала. И себя береги. Муж говорит, от тебя теперь многое зависит.

— Постараюсь, княгиня.