Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 76 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Белизна была отдельным разговором. Серую бумагу мои люди в Александрийске выучатся лить за зиму, я сам встану к чану и покажу. Белую, которую не стыдно положить перед митрополитом, надо отбеливать, и для этого нужны вода, поваренная соль, купоросное масло, которое я и так варю для эфира, и чёрный камень — пиролюзит. Из них выходит хлор, так это называют в моём времени. Газ ядовитый, лёгкие жжёт хуже дыма, и работать с ним придётся под открытым небом, с наветренной стороны. Про отбелку я вслух не скажу никому. Князю с боярами тем более.

Второе само цеплялось за первое. Раз ставим колесо, рядом ставим лесопилку. Опилки идут в котёл на бумагу, а доски идут вниз по Оке. Петру в Сарае предстоит строить город и крепости по Итилю, и досок ему понадобится столько, что сосчитать я даже не пытался. Город будет ставить московская казна, это я сам говорил на совете. Но казна у кого-то будет этот лес покупать. Почему не у нас? За Окой Мещера, сосновые боры на сотни вёрст. Вяжем плоты, по Оке в Волгу и вниз до Сарая.

Перебрал я это всё, пока князь смотрел в окно, а Фёдор Юрьевич допивал кружку. Времени ушло порядком, и никто меня не торопил. Я налил себе, отпил и поставил кружку.

— Бумага, — сказал я.

Князь поднял брови. Шиловский оживился сразу, он был книжный человек и бумагу покупал сам.

— Бумажная мельница, — продолжил я. — На реке, где есть падение воды, водяное колесо, толчея, чаны, пресс. И при ней лесопилка на том же колесе. Опилки в бумагу, доски на продажу.

— Бумагу на Руси никто не делает, — сказал Шиловский.

— Потому и выгодно.

— А умеешь? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Умею, — я спокойно посмотрел на него. — Мастеров выучу у себя, в Александрийске, за зиму, и привезу сюда. Серую они будут лить сами. Белую буду делать я, и как её делать, знаю только я. Это знание в дело не входит, князь. Оно моё.

Князь кивнул, и я видел, что он ждал чего-то такого.

— Доски кому? — спросил Фёдор Юрьевич.

— Петру в Сарай. Он будет ставить город, по Итилю встанут ещё четыре крепости. Вяжем плоты, по Оке в Волгу и вниз.

— Речка нужна с перепадом, — сказал Шиловский. — Трубеж не годится, он ровный.

— Под городом две мукомольные мельницы стоят, — отозвался Фёдор Юрьевич. — Одна моя. Там перепад есть.

— Вот потому ты первый и просишься, — сказал князь, и бояре засмеялись.

Фёдор Юрьевич тут же замолчал, потянул к себе перо и стал чертить столбик цифр на обрезке, который Шиловский держал для заметок. Шиловский посмотрел на обрезок с тоской, смолчал и вполголоса спросил его про цену на стопу, и тот отмахнулся.

— Дьяк за стопу доброй бумаги отдаёт больше, чем за воз ржи, — сказал боярин, не отрываясь от обрезка. — Если мельница будет давать хоть пять стоп в день…

— Больше, — сказал я. — Но пять для начала сойдёт.

— Доля, — сказал князь. — Говори свою долю, Дмитрий Григорьевич.

— Половина.

Он поморщился. Фёдор Юрьевич перестал считать.

— Половина, князь, — повторил я. — Серебро на стройку кладём поровну, ты и я. Задумка и знание мои. Мастера, которых я выучу и привезу, тоже мои. Вы даёте реку, землю под мельницу, лес и людей, и за это получаете вторую половину, а как её делить между собой, это вы решите без меня.

Князь помолчал, посмотрел на бояр и снова на меня.

— Жёстко торгуешься.