Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 60 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я кивнул.

О чём он хочет говорить, я понял раньше, чем он договорил.

Рязань была теперь окружена московскими землями, как совсем недавно Тверь. Москва обложила её со всех сторон. По той истории, которую я помнил, Рязань прожила удельной ещё полвека и была взята при Василии Третьем, лет через пятьдесят, когда последнего князя посадили под замок, а он бежал в Литву. Только Василия Третьего в этой истории уже не будет. Софья Палеолог замужем за Ярославом, а на Москве сидит Иван Иванович, и ему четырнадцать.

Значит, Рязань возьмут раньше. Все это понимали, и князь понимал лучше всех. Его жена, Анна Васильевна, приходилась сестрой покойному Ивану Васильевичу, то есть тёткой Великому князю. Сам Василий Иванович вырос в Москве при дворе Василия Тёмного, отец отдал его туда мальчиком, и он знал Кремль не хуже меня. И знал, как там мыслят.

Так что торговаться он будет об условиях, присоединение само собой разумелось.

Чего он может хотеть, я прикинул, пока он давал распоряжения своим. Удел сыну, хотя бы на одну жизнь. Место в Думе, и не последнее. Торг по Оке без московского мыта. Может, что-то ещё, чего я не знаю.

Отношения у нас сложились неплохие. Он привёл своё войско на Суру, когда пришёл Ахмат. Потом отправлял войска на взятие Казани. И, разумеется, он ходил с нами на Большую орду. А потому я был уверен, что мы сможем договориться, после чего состряпаем предварительную договорённость, которую я передам Марии Борисовне.

— Я готов говорить, княже, — сказал я. — Завтра, если позволишь. Сегодня у меня голова после дороги тяжёлая.

— Домой ко мне доберёмся, там за столом и поговорим.

— Спасибо, княже, за приглашение. Тогда так и поступим, — ответил я.

Слезть с коня мне удавалось не сразу.

Перекидывал ногу через седло, держась за луку. Потом отпускало, и я шёл. Делать это надо было, когда никто не смотрит, и весь день до Переяславля я выбирал для этого минуту.

Князь ехал рядом, и слезать в телегу при нём мне не хотелось. Глупо, конечно. Но смотреть, как боярин Строганов, воевода, лежит на сене между мешками с овсом, ему было незачем. Так что я сидел в седле.

Гнедой шёл шагом и ни разу не споткнулся — за это я готов был его расцеловать. Конечно же, бедро отзывалось на каждом подъёме, когда приходилось привставать в стременах. Я молчал, считал вёрсты и смотрел по сторонам. И ждал, когда уже будем на месте.

Рязанская земля мало походила на степь. Поля здесь были узкие, между перелесками, рожь стояла по грудь и уже наливалась. Через каждые пять-шесть вёрст дорога упиралась в засеку (завал из поваленных деревьев, кронами к степи), и там был проезд, который сторожили трое-четверо мужиков с рогатинами. Они снимали шапки перед князем и разглядывали курмышские кирасы, разинув рты.

— Что он спросил? — поинтересовался я, когда мы отъехали.

— Правда ли, что Орды больше нет. Я ответил, что правда.

— Сколько у тебя таких засек? — спросил я князя.

— До Прони двенадцать. И на каждой сторожа, с весны до снега.

— Кормишь их ты?

— Сёла кормят. Мужик из села неделю сидит на засеке, неделю дома. — Он посмотрел на мужиков с рогатинами. — Степь близко, боярин. Ближе, чем Москва.

Я прикинул. Двенадцать засек, на каждой четверо, смена через неделю. Сотня мужиков, снятых с поля на всё лето, и это только одна дорога. Таких дорог у него было четыре или пять.