Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 58 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Инна, они вольны делать, что хотят.

— Ты же не против?

Я засмеялся.

— Вот и ты уже обзавелась слугами, — сказал я.

— Ну, а куда деваться. Хозяйство растёт, я за всем не поспеваю. А так на службе у дворян будет.

Касательно Нурбану своё слово я помнил. Она будет жить в моём доме. Кем, я решал всю дорогу.

— Ты знаешь турецкий? — спросил я её на одном из привалов.

— Турецкий родной. Татарский, персидский, — она загибала пальцы, — греческий, но хуже. Русский ты слышишь.

— Турецкий мне нужен. Османы скоро полезут в Крым, а потом дальше. С ними придётся говорить. Ты будешь учить меня языкам. — Я подумал и добавил: — И детей, им тоже не повредит.

— Детей, — повторила она. — Сколько их у тебя?

— Хватает. Нянька у них есть. Будешь у них ещё одна нянька-учительница.

Нурбану помолчала, глядя на огонь. Браслеты у неё на руках звякнули, когда она поправила платок.

— Учить я умею, — сказала она. — Отец учил меня, как учил бы сына. Нянчить не умею. Но посмотрим, всё лучше, чем в поле работать. А там глядишь и я себе дело по душе найду.

Дорога была долгой. Сначала переправлялись через Итиль. Вода стояла высоко, займище залило на вёрсты, и Ярослав собрал для нас все струги и лодки, какие были в Сарае. Коней переводили вплавь за лодками, люди переправлялись три дня. Одна лодка с овцами перевернулась у самого берега, и овец потом ловили по кустам до темноты.

Дальше пошли на запад, степью, к Дону, туда, где он ближе всего подходит к Волге. Переволоку знали все, кто ходил по этим рекам: вёрст шестьдесят сухого пути между двумя водами, по нему испокон веку тащили лодки с реки на реку.

(От авторов: Волго-Донская переволока у излучины Дона, там, где он ближе всего подходит к Волге, использовалась с древности. В XX веке здесь прорыли Волго-Донской канал.)

Нас было много. Почти тысяча курмышских, две тысячи московских, обоз, раненые, табуны, отара и четыре сотни полона с женщинами.

Степь за эти дни переменилась.

Днём жара давила с десяти утра до вечера. Тюльпаны отцвели. Зато поднялись оводы, и кони шли, мотая головами, а раненые в телегах отмахивались рубахами. Пыль от табуна стояла позади столбом, и в безветренный день её было видно за десять вёрст. Дважды с юга налетал ветер и гнал эту пыль на нас, так что обоз останавливался, люди закрывали лица, а овцы сбивались в кучу и ревели.

Воду берегли. Балки с ключами попадались раз в день, и у каждой войско стояло час, пока напьётся табун.

Дозоры Ратмир высылал на пять вёрст вперёд и по сторонам. На третий день дозорные привезли конский помёт и сказали, что следы свежие, десятка полтора всадников, ушли на закат. На пятый мы увидели их самих. На гребне, верстах в трёх, стояли всадники, человек двадцать, и смотрели. Постояли с четверть часа и ушли.

— Ногайцы, — сказал Ратмир. — Считают.

— Пусть считают. Насчитают две с половиной тысячи и успокоятся.

Больше мы их не видели, но дозоры Ратмир не снял.

Дон мы перешли на двенадцатый день от Сарая, поднявшись по левому берегу выше устья Медведицы, бродом, который показал московский сотник, ходивший тут с купцами. Вода там шла коню по брюхо, дно было песчаное, и переправа заняла весь день. Сначала курмышские, за ними телеги, по одной, с людьми на колёсах. Табун загнали в воду криком и плетьми. Овцы в воду идти не хотели никак, их перетаскивали на руках, по две. Последним шёл полон. Одна из женщин оступилась посередине, и течение потащило её вместе с ребёнком. Салих, который стоял по грудь в воде, поймал обоих за одежду и вынес на берег… как нашкодивших катят, за шкирку.