Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 50 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мария чуть повела углом рта. Кастильянку она помнила.

— Есть ли у тебя письмо для Григория Осиповича? — спросила она. — И для Олены?

Фёдор напрягся. Это было видно по тому, как он выпрямился на лавке.

— Есть, Великая княгиня. Два. Князь велел передать в руки.

— Отцу сказать надо, — сказала Мария. — Он должен знать. — Она сделала паузу. — А Олене пока правду знать нельзя.

— Великая княгиня, могу ли я знать — почему? У меня приказ, и…

— Потому что она в тягости.

Фёдор молчал.

— Я хоть и косвенно, но повинна в том, что Алёна с ребёнком погибла, — продолжала Мария, глядя на него прямо. — Убийцы шли от моего имени. И если у меня есть возможность уберечь дитя Дмитрия, я так и сделаю.

Он думал недолго.

— Олена не узнает о Дмитрии, — сказал он. — Однако… — он замялся. — Как сделать так, чтобы Григорий Осипович не дал ей понять, что случилась беда?

— ВОИСЛАВ!

Дверь открылась сразу. Воислав стоял за ней, он никуда и не уходил.

— Да, Великая княгиня.

— Отправь гонца в Александрийск. Передай мою волю Григорию Осиповичу: я хочу его видеть. Здесь, в Москве. — Она посмотрела на него серьёзно. — И пошли того, кто ещё не знает о Дмитрии.

— Будет сделано.

Мария помолчала и сказала уже тише, глядя в окно, где капало.

— Дмитрий ушёл в ноябре… значит, Олена сейчас на шестом или седьмом месяце. Тяжело будет так долго скрывать от неё правду.

Она сказала это себе, и мужчины у двери промолчали, потому что отвечать здесь было нечего.

Потом она посмотрела на обоих.

— Оставьте меня. Я хочу побыть одна.

Они поклонились и вышли. Дверь закрылась.

Мария потянулась к кувшину.

Рука тряслась. Она налила воды в ковш, и вода пошла через край на стол, на тверскую грамоту, и пятно расползлось по строчкам, которые она утром разбирала с Ощерой. Она подняла ковш, зубы стукнули о край, и она выпила, не чувствуя вкуса.

Не помогло.

Слёзы пошли сами, и она ничего не могла с ними сделать. Она сидела за столом и плакала. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась уже в голос, и хорошо, что дверь была толстая.

Утром казнили Айдара.

Народ потянулся к яме, когда солнце ещё только оторвалось от степи. Я вышел из шатра с палкой. Ива шла рядом, на полшага позади. Руку для опоры она не предлагала, потому что вчера я на неё за это рявкнул.

Оглянулся на курмышских, что стояли в кирасах ближе всех, плотным строем, остальные были в карауле или при табунах. Нижегородцы стояли за ними под своим красным стягом. Московские держались левее, толпой, без строя. Татары Хасана подошли последними. Они встали отдельно, правее всех. Их было много. Они молчали и смотрели мрачно, и между ними и нижегородцами осталась полоса голой земли шагов в двадцать, на которую никто не ступал.

Эшафот сделали из телеги. Обычной обозной, в пару лошадей, с которой сняли борта. Лошадей выпрягли, оглобли подпёрли, чтобы не качалась, а на доски положили дубовую колоду. Скорее всего, на ней ещё вчера рубили баранов для котлов.

Яма была рядом, в пяти шагах от колеса. Айдар копал её вчера до самой темноты, а потом ещё при факелах. Глубина получилась в рост, края ровные, земля горкой с одной стороны. В колодке копать неудобно, и он справился лучше, чем я ожидал.

— Ведут, — сказал Ярослав, встав рядом.

Айдара вели двое. Колодка из двух жердей сидела на шее, руки были связаны спереди, и левая кисть с тремя сломанными пальцами распухла и посинела до запястья. Шёл он сам, хоть и хромал. И к слову… увидев его, злости на него меньше не стало.