Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 120 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Хромой фыркнул первым. Потом по левой лавке пошли переглядывания, и усмешки прятали кто в усы, кто в рукав. Сабуров у двери открыто улыбался. Кто-то, я не разобрал кто, сказал вполголоса, но так, чтобы слышали.

— Ну, Строганов, тебе теперь до своих вотчин год скакать.

— Медведям подать собирать, — добавил Мамон, и по лавкам прошёл смешок. Иван повернул голову, и смешок оборвался.

Пронский не смеялся, он слово держал. Шуйский рядом со мной тоже: он бывал у меня в Александрийске и видел, во что я превращаю пустошь.

Они были уверены, что мне кинули то, что никому не нужно. Край света, куда и епископ без дружины не ездит. Лес, болота, вогулы, месяц пути по рекам. Земли у Москвы, как сказал мне тесть, столько, что она её сама не видела, и казна, отдавая её, не теряла ничего.

Я встал и поклонился Ивану в пояс.

— Благодарю, Великий князь. Принимаю.

Холмский поднял брови и повернулся к сыну, и Семён пожал плечами.

Лицо я держал. Мне это далось легко, потому что в голове у меня была карта, которой не было ни у кого в палате. Соль на Вычегде, где варницы можно ставить десятками. Медь по Каме, в песчаниках, и железо по Чусовой, какого на Руси ещё никто не плавил. А за Камнем, за Уралом, лежало то, за чем через сто лет род с моей фамилией пошлёт казаков на свои деньги. Я получал сто лет форы и льготу на пятнадцать, и всё это за долг, который мне и так не собирались платить.

Мамон смеялся над медведями. Пусть смеётся. Посмотрим кто будет смеяться последним.

Мария на меня не смотрела. Она смотрела на сына и, когда Иван сел, она что-то сказала ему тихо, и он кивнул.

Дума поднялась, когда поднялся Иван. Стражники вышли первыми, за ними князь, следом Мария, и она прошла мимо правой лавки, не повернув головы. Варлаам, выходя за ними, задержался у двери и кивнул мне. И я понял, что он зовёт меня на разговор.

* * *

К Варлааму я пошёл сразу, через площадь, две сотни шагов. Служка провёл меня в палату, где владыка принимал. Я сел на лавку у окна. Из окна был виден Успенский собор, белокаменный, с подпорками у северной стены.

Варлаам вошёл без посоха и без служек. Сел напротив, посмотрел на меня и вздохнул.

— Видел?

— Видел.

— Поставлен при Калите, полтораста лет назад. Своды дали трещину по весне, подпёрли брёвнами. Служу и каждый раз думаю, упадёт на меня или на людей?

— Новый ставить надо.

— Надо. Мастера мои, Кривцов с Мышкиным, давно просятся. Мы с Великой княгиней решили иначе. Послали через венецианцев в Болонью, к мастеру Аристотелю. Фиораванти его зовут. Говорят, он колокольню передвинул целиком, и она не рассыпалась. Ждём ответа, а может, и его самого, к будущему году.

Фамилию эту я вспомнил не сразу.

(От авторов: Аристотель Фиораванти (около 1415 — около 1486), инженер и архитектор из Болоньи, прославился тем, что передвигал и выпрямлял колокольни, не разбирая их. В нашей истории его пригласил Иван III в 1475 году, после того как новый собор московских мастеров Кривцова и Мышкина рухнул в мае 1474-го. Фиораванти построил Успенский собор Кремля в 1475–1479 годах, и он стоит до сих пор. В Москве он лил пушки и колокола, чеканил монету, ведал артиллерией и ходил с войском на Новгород в 1477–1478, на Казань в 1482 и на Тверь в 1485 году.)

Я сидел и прикидывал, что из этого выходит для меня. Литьё этот человек знал так, как мой литейщик Доброслав знает чугун. С ним можно было говорить о литье, а таких собеседников у меня было двое на всю Русь.