Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 119 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Потом начались споры.

Первым поднялся Долматов и сказал, что московские полки считали по сабле, а тверским и казанцам посчитали по тому, где кто стоял, и что это два разных счёта.

Шуйский об этом споре предупреждал ещё зимой. Теперь он встал, чтобы его погасить, и не смог. Говорил он правильно: счёт по сабле прост, счёт по месту ближе к правде, и решать Великому князю. Только говорил он это, глядя на Ощеру, и Долматов не садился.

Я поймал себя на том, что уже знаю, что надо сказать. Назвать Долматова по имени-отчеству, спросить про его павших, сказать цифру, и он сядет. Я открыл рот и закрыл. Думу вёл Шуйский. Вёл неуверенно, как ведут чужого коня, но вёл.

Долматов сел, когда Иван сказал «по месту».

Потом встал Мамон.

Долю ему урезали за то, что на смотр осенью он привёл людей меньше, чем обещал. Он говорил долго: люди болели, кони пали, обещал он по старому списку, а список был неверный. Говорил он складно, и половина левой лавки кивала.

Мария смотрела на сына и молчала, Мамона она будто не слышала: решать оставляла ему.

— Мамон, — произнёс Иван. — На смотре ты сказал: «Все мои». Я это помню, я там стоял. Доля по смотру. Садись.

Мамон опустился на место. Кивать на левой лавке перестали.

Хромой поднялся следом и завёл про то, что Строганову дали первому и больше всех, и что Шуйскому, большому воеводе, дали меньше. Говорил он палате и в мою сторону не глядел.

Ответил ему старый Холмский, не вставая.

— Строганов войско одел и кормил на свои. Сколько, Василий Иванович?

— Тридцать две тысячи семьсот, — ответил Ощера.

— Вот. Когда ты, боярин, оденешь войско на свои, тебе тоже дадут первому.

Хромой умолк и сел. Смеха не было, но Пронский кашлянул в кулак.

Последними поднялись Плещеев и Сабуров, одновременно, и оба про одно: кто выше записан в росписи. Ощера сказал, что записал по спискам полков, кто раньше в строй встал: Сабуров в октябре, Плещеев в ноябре. Оба посмотрели на меня. Я вспомнил пир у Марии в шатре, где эти двое сцепились из-за дедовых мест и задели Ратмира…

Ответил им опять Холмский, не вставая.

— Вы бы, молодцы, Ратмира Олеговича спросили. Он вас обоих клал по старшинству, помнит, кто первый лёг.

Тут засмеялись уже вслух, и Иван смеха не оборвал. Оба опустились на лавку.

На том с долями покончили. Ощера закрыл тетрадь. Про земли по-прежнему ни слова, и Мария за весь час ни разу не посмотрела в мою сторону.

Иван встал снова.

Палата затихла, и я заметил, что Мария смотрит перед собой.

— Ещё одно, — сказал Иван. — Долг казны перед боярином Строгановым не закрыт. Тридцать две тысячи семьсот рублей, что он положил в поход. Казна этих денег сейчас не имеет, и Дума это знает. — Он посмотрел на лист. — Посему в счёт долга боярину Строганову во владение, вотчиной, отходят низовья Вычегды с соляными ключами, от устья и вверх на сто вёрст. И Пермь Великая, по Каме и по Чусовой, и что за ними до Камня. С правом ставить городки и варницы, и с льготой от податей на пятнадцать лет. Остаток долга казна платит по возможности. Василий Иванович, запиши.

Ощера записал.

Льготу Иван назвал на пятнадцать лет. В грамоте я просил десять, и кто добавил пять, гадать не приходилось. Про Суру и про мыто Александрийска он не сказал ни слова, и этого я ждал. Зажали…