Книга Восьмое министерство, страница 52 – Константин Набутовский

Я, похоже, понял, что имел в виду Архипов и коротко кивнул.

Он поднялся, посмотрел на меня, будто собираясь что-то сказать, но передумал.

— Отдыхайте. Завтра с утра — церемония. И будьте начеку.

Он помолчал и добавил уже мягче, почти по-отечески:

— Ребята, будьте осторожны. Чувствую, что мы ещё хлебнём горя с этой всей историей. Всё, до завтра. Жду вас после мероприятия.

Покинув кабинет, мы какое-то время шли по коридору молча. У каждого, казалось, в голове крутилась одна и та же мысль: теперь мы не просто наблюдатели, а те, кто стоит между системой и правдой.

Громов первым нарушил тишину:

— Знаете, Архипов прав. Она слишком правильная, эта Чайкина. Слишком… гладкая. А в идеально гладких зеркалах отражается не человек, а маска.

— Вы её знали? — спросил я.

— Когда-то, — коротко ответил он. — Тогда она только приступила к своим обязанностям. Амбиции, вера, улыбка — всё при ней. Только глаза уже тогда были стеклянные.

Я понял, что он имел в виду. И это только подтвердило мои догадки. Я таких видел. Люди-витрины. Снаружи — улыбка, внутри — строгая инструкция по применению. С самого запуска проекта всеми министерствами руководили, как, впрочем, и по сей день, соратники деда — все семеро. Каждый из них когда-то внёс свой вклад в строительство города: кто с технической стороны, кто с философской. Но все они, как ни крути, выросли из советской системы и несли её отпечаток — дисциплину, иерархию, безоговорочную веру в правильность решения большинства. Возможно, именно это и стало их проклятием? Вполне…

Мы разошлись у выхода.

Нина проводила Громова и Антона взглядом и сказала:

— Завтра в девять за тобой заеду. Иннокентий, постарайся сегодня выспаться как следует. И не забывай, что Петров тебе вообще прописал аж неделю отдыха.

— Постараюсь. Если Совесть позволит, — ответил я.

Машина остановились у подъезда моего дома.

— Ладно… до завтра, Кеша, — тихо сказала она и смущённо улыбнулась.

— Подожди секунду, — сказал я неожиданно для самого себя.

Забежав за угол дома, я наклонился к клумбе, вытащил из кармана швейцарский перочинный ножик, с которым никогда не расставался и срезал несколько цветов — какие попались под руку. Перевязал их резинкой, которую на автомате сунул в карман ещё в редакции в первый день. Вернулся.

— Это тебе. Просто… да просто для настроения, — пробормотал я, протягивая букет.

«Ну всё, Кеша. Сейчас ещё стих прочитай — и можно сдавать тебя в местный Дом Эмоционального Лечения», — подумал я.

Она удивлённо посмотрела, потом тихо рассмеялась, взяла цветы, понюхала, закрыв глаза.

— Весной пахнут… Спасибо, Кеш. — И, чуть покраснев, добавила: — Но ты… теперь точно не выспишься.

Улыбается. Искренне. И в этот момент мне захотелось, чтобы никто и никогда не смог стереть у неё эту улыбку… никакая МИРА.

— Постараюсь, — ответил я, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, которого мне сейчас так не хватало. — Но обещать этого теперь уже не могу.

Её машина скрылась за поворотом, а я всё смотрел ей вслед и думал, что на этот раз Совесть просто обязана закрыть на меня глаза.

Дома было по-прежнему стерильно. Никаких запахов, никаких звуков — будто в вакууме. Даже собственные шаги глохли в этом равновесии.

Я включил экран — лента новостей пестрила идеально ровными фразами: