Книга Восьмое министерство, страница 45 – Константин Набутовский

— Бетон — тоже человек, если правильно постучать. Убедил, потому что знал, что настоящее — это зеркало прошлого, — ответил я просто.

Мы поговорили ещё немного о завтрашнем дне и договорились: в десять утра они заедут за мной и вместе поедем к Архипову.

Когда дверь за ними закрылась, в палате неожиданно стало как-то особенно тихо. Даже приборы, кажется, задышали тише обычного.

Я лежал, глядя в потолок, и думал — обо всём сразу.

О нашем разговоре. О «там», где жизнь без купола, где люди спорят, ошибаются, смеются.

О трёх министрах, которых уже нет, и о тех четырёх, которые, возможно, не доживут до утра.

О том, как нелепо всё устроено — я ведь просто журналист. Но почему-то именно мне теперь придётся искать ответы.

Я не герой, не спасатель, не следователь. Я просто человек, которому в какой-то момент стало не всё равно. А когда тебе не всё равно — выбора уже нет.

Мысли плавно спутались, и я заснул под тихий гул вентиляции, не дождавшись Гласа Совести. Наверное, впервые — по-настоящему спокойно.

Утро началось так же, как и вчера: «Ваше состояние стабильное. Режим сна завершён».

Надо эту тётку как-то называть. И тут меня осенило — да ведь это и есть МИРА! Имя — реально в тему, подходит на все сто. Мира, которая заботится. Мира, которая следит. Мира, у которой всё под контролем — даже то, как ты дышишь.

Здесь, под куполом, МИРА — вездесуща.

И говорит она сразу со всеми: бестолковый компьютер, работающий по программе, но быстродействие — просто сумасшедшее. Хотя… Скорее всего у неё и архитектура совсем другая. И математика, разумеется, тоже. Наверняка в её создании помимо гения деда были применены ещё и какие-нибудь старые советские военные разработки. Тогда умели нестандартными подходами компенсировать отставание от Запада в электронике. А научный потенциал был такой, что и сегодня может позавидовать любая страна.

Этот голос можно было бы записывать на диск и продавать как средство от бессонницы — ровный, без акцента, без души. Я, наверное, привык бы к нему, если бы не одно «но»: он слишком идеален.

Ровно в девять в палату вошёл доктор Петров, пробормотал что-то про «стабильную динамику» и попросил расписаться на каком-то бланке.

— До обеда отдых, — сказал он. — После — свободен. Дома — постельный режим, рацион на неделю откорректирован и согласован.

— Крест на пузе зелёным фломастером, — поднял я руку. — Неделю дома, тем более что самоката у меня всё равно нет, и скейтборда тоже.

— Юморист, — усмехнулся он, явно пропустив мимо ушей незнакомое слово «скейтборд» и, не поверив ни на грамм, ушёл.

Ровно в десять за окном посигналила серая машина Хранителей Совести.

Я попрощался с медсёстрами, забрал бланк с отметкой Петрова «Выписан на домашнее лечение под личное обещание соблюдать режим» — и вышел.

На улице слегка пахло дождём. Капли лениво висели в воздухе, не решаясь падать, и город казался слегка смазанным, как на старой чёрно-белой фотографии.

— Ну что, едем? — спросила Нина, когда я устроился на заднем сиденье.

Они с Антоном сидели рядом — серьёзные, собранные, у обоих руки вытянуты вдоль колен, будто мы собрались ехать не к Архипову, а на допрос к самой Совести.

— Вперёд, мушкетёры! — ответил я, улыбнувшись. — И не будьте такими занудами — улыбка вам идёт больше, чем напускная мрачность. Уж поверьте. А кто такие мушкетёры я потом расскажу. Как и многое другое.