Книга Восьмое министерство, страница 28 – Константин Набутовский

Редактор закрыл папку, как крышку гроба.

— Официальная версия: естественная дисгармония вследствие абсолютного равновесия. Публиковать можно только с пометкой «статистическая редкость».

Я взял у него папку, мельком глянул. В строках мелькали цифры, но среди них — две одинаковые комбинации. Одни и те же добавки в рационе у обоих умерших: L-сонатин и F-гликонат.

— Аркадий Степанович, — сказал я спокойно, указывая на цифры, — вы знаете, что сочетание этих веществ при высокой концентрации серотонина вызывает сердечный блок?

Он поднял глаза.

— Откуда ты это знаешь?

— Я когда-то писал статью про «умные диеты». В Москве была история: трое умерли от передозировки адаптогенов. Почти тот же состав.

Антон, посмотрев на записи, удивлённо заметил:

— Но здесь ведь дозы минимальные…

— Вопрос не в дозе, а в сочетании, — ответил я. — Если организм слишком уравновешен, он не способен компенсировать даже малое смещение. Всё замирает.

Нина покачала головой:

— Этого не может быть. МИРА учитывает все реакции, даже незначительные.

— Или считала, что учитывает, — бросил я.

Она посмотрела на меня, как на богохульника, но уже не с уверенностью, а с лёгким сомнением.

Редактор долго молчал. Потом тихо сказал:

— Не лезь глубже, Серов. Это не наша прерогатива.

— А чья? — спросил я. — Тех, кто пишет заключения «умер от равновесия»?

Он ничего не ответил. Только отложил папку в сторону и слегка подвинул ближе ко мне, будто случайно. Я намёк понял, и молча взял её.

Главред как-то странно посмотрел на меня и едва заметно кивнул — действуй.

Судя по возрасту, он был ещё из того, первого поколения. Значит мозг не так зашорен, как у нынешнего — Антона и Нины. Если те что-то о внешнем мире и знали, то только то, что им «преподавали» и считали нужным сообщить. А Аркадий Степанович… он понял. Понял и я: журналистское расследование начинается.

Когда мы вышли, Антон нервно застегнул куртку:

— Ты не понимаешь, куда лезешь.

— Зато чувствую, куда это ведёт, — ответил я. — А это иногда важнее.

— И что теперь?

— Теперь я попрошу доступ к архивам рационов. Формально — материала для статьи о пищевой реформе. А неформально — хочу понять, чем тут на самом деле кормят людей.

Нина шла рядом, молча думая о чём-то. Потом вдруг сказала:

— Если это правда… если кто-то вмешался… это будет не просто ошибка. Это будет… грех.

— Тогда, — сказал я, — пора вспомнить, что грех — это тоже часть совести. Без него она не работает.

Мы снова замолчали.

Вокруг шумел город — ровно, как вентилятор. Всё вращалось, двигалось, но без живого огонька. Антон кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но промолчал, видимо, передумав.

— Ладно, — я хлопнул его по плечу. — Раз уж мы втроём, то втроём и копать будем.

— Копать? — переспросил он, словно я предложил вырыть ров вокруг редакции.

— Да. Копать, рыть, ковырять, грызть… искать, короче. Мне нужен доступ в архив рационов. Где это вообще у вас хранится?

Антон растерянно посмотрел на Нину. Та ответила вместо него, сухо, по-купольному:

— Архивы хранятся в Доме Согласования. Любая заявка проходит через Комиссию по целесообразности.

— Охренеть, — сказал я. — То есть, чтобы просто узнать, кто что ест, мне нужно согласовать, целесообразно ли это?

— Конечно, — спокойно ответила Нина. — Иначе можно нарушить чью-то пищевую приватность.