Книга Восьмое министерство, страница 27 – Константин Набутовский

— Блин? При чём тут блины? — искренне удивилась Нина.

— Надеюсь, вы скоро поймёте, — улыбнулся я ей.

И вот сейчас она посмотрела на меня уже заинтересованно. А я просто сидел и тупо любовался ею, улыбаясь. Интересно, как она восприняла бы Москву? Обязательно повезу её. Если только…

Я замечтался и не заметил, как через несколько минут мы подъехали к редакции. Тошин стоял у входа, очевидно ожидая меня. Вид у него был как у человека, которому предстоит объяснить очередной приказ начальства ребёнку.

Мы поздоровались и зашли внутрь. Я обвёл оценивающим взглядом помещение, посмотрел на сосредоточенные лица. И в этот момент меня перемкнуло:

— Папа, скажи, так кофе это «он» или «оно»? Ну… если как варит мама, — точно «оно», причём полное «оно».

Иногда достаточно одной идиотской реплики, чтобы вокруг поменялась атмосфера. Смех — лучший лом для таких «правильных» систем.

Тишина. Пауза. Потом — сдержанная улыбка и робкий смешок Антона. Кто-то закашлялся, кто-то подавился смехом. И в комнату, где до сих пор царствовала правильность, будто прорвался луч света: люди начали смеяться.

— Хоть этот кофе и «оно», но я не спал полночи и ужасно хочу чашку даже этого «оно». Пусть это и не заливная рыба, а стрихнин какой-то, — сказал я почти цитатой из «Иронии судьбы», принципиально насыпая две ложки кофе и столько же сахара.

Нина грустно посмотрела на меня и тихо сказала:

— Вы попадёте в беду, Иннокентий.

— Может быть, — ответил я. — Но лучше быть в беде с чашкой кофе, чем жить спокойно, но без вкуса.

Осторожный смех разливался по залу как маленькая весна. Это была не громкая победа, не революция. Но уже этого оказалось достаточно: люди смотрели на меня теперь совершенно по-другому — не так, как вчера.

Антон сидел за своим столом, уткнувшись в экран, Нина молчала, всё так же как-то странно глядя на меня украдкой, а я всё ещё наслаждался своим кофе, как победой.

— Ну что, герой независимого потребления, — сказал Тошин, оторвавшись от своих сводок, — займёмся делами, а?

— А я и занимаюсь делом, — ответил я. — Провожу эксперимент: можно ли жить по-человечески в обществе, где даже вкус регулируется.

Он вздохнул:

— Только не начинай снова…

Дверь кабинета открылась. На пороге стоял главный редактор — Аркадий Степанович. Взгляд, который может высушить чернила в ручке. В руках — папка с голографической эмблемой.

— Серов, Тошин, Ветрова, ко мне. Сейчас.

«Ага, значит фамилия Нины Ветрова? Красиво», — подумал я, глядя на неё.

Мы вошли.

Редактор не сел — стоял у окна, будто подглядывал за городом через щель в реальности.

— Получены данные по Левицкому, — сказал он. — И это странно.

Он открыл папку, пролистал.

— Анализы идеальны. Все показатели в норме. Ни сбоев, ни патологий, ни… ничего.

— Внутренний разлад? — спросил я, вспомнив Арзамасцеву.

— Да, то же самое, — отозвался Аркадий Степанович. — Смерть от отсутствия отклонений.

Я присвистнул:

— Слишком здоров, чтобы жить?

Нина нахмурилась:

— Это не шутка, Иннокентий. Баланс — основа жизни. Когда показатели совпадают идеально, тело теряет стимул к коррекции. Энергия не движется.

— То есть человек умирает… от совершенства? — уточнил я.

— Не умирает, — поправила она. — Завершается.

Я посмотрел на неё.

— По-нашему это называется «умирает», Нина. Не бойтесь слова. Оно не кусается.