Книга Восьмое министерство, страница 17 – Константин Набутовский

В кабинете Тошина пахло кофе и бумагой. На столе — аккуратная стопка напечатанных листов, клавиатура и чашка с отколотым краем. И это при том, что той, «нашей» посуды я тут вообще нигде не видел. А тут вдруг — обычная фаянсовая чашка: семейная, что ли? Он так же, как и все, сидел прямо, как будто позвоночник подпёрли линейкой, и печатал так быстро, будто спасал кого-то от смерти — ровно, размеренно, но без эмоций. Впрочем, эмоциями не был особо обременён никто в этом городе, чему я уже перестал удивляться.

— Антон Викторович, — сказала Нина, обращаясь к нему, — это Иннокентий Сергеевич Серов. Новый корреспондент. Переход из внешнего сектора.

— Вижу, — не поднимая глаз, ответил он.

— Извне, — уточнил я.

Он всё-таки поднял глаза. Зрачки сузились.

— Это невозможно.

— А вот и нет, — сказал я, — возможно. Я, видимо, исключение из ваших правил.

Он наконец оторвался от клавиатуры и поднялся. Ростом чуть ниже меня, простая короткая причёска, худой, в очках, какие носят обычно деятели науки, и с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Вот только голубые глаза выдавали нечто похожее на любопытство. Он достал из кармана салфетку, снял очки и стал усердно их протирать, близоруко прищурившись.

— Впервые вижу живого «извне».

— У вас что, были мёртвые?

Он не понял шутку.

— После отключения внешних связей сюда никто не попадал. Ни случайно, ни специально.

— Ну вот, теперь попал. Исправляйтесь.

Нина вздохнула.

— Иннокентий, здесь не принято иронизировать.

— Вот это-то и тревожит, — сказал я. — Если даже ирония под запретом — значит, система должна просто прийти в ужас от смеха. Нет?

Губы Тошина чуть дрогнули — будто он инстинктивно вспомнил, что такое улыбка.

— Я буду вашим наставником, — произнёс он, надевая очки и пряча салфетку снова в карман. — По линии адаптации.

— Ещё один? У меня уже есть.

— Я — по профессиональной адаптации, — добавил он, мельком взглянув на Нину. — Давайте вкратце введу вас в курс дела.

Он повернулся к стене — там был экран, на котором вместо привычного интерфейса текли строчки текста, как биржевые котировки. Никаких картинок, графики, ничего — только слова и цифры.

— Это лента, — объяснил он. — Общая, новостная.

— Центральное агентство?

— Не знаю, о чём вы, но нет. Это город.

— Город пишет сам?

— В некотором смысле, да. Каждое ведомство отправляет сводку. Мы проверяем стиль, формулировки, соответствие Кодексу.

— Кодексу чего?

— Совести, — спокойно сказал он. — Для нашей редакции, а также редакций радио и телевидения существует Свод Правил.

— И кто решает, что соответствует совести?

— МИРА.

Я чуть не рассмеялся.

— Кто такая Мира? Главная начальница по Своду Правил?

— Главный вычислительный модуль. Матрица Интегрального Регулирования и Анализа — МИРА. Она проверяет тексты на наличие нарушений.

— То есть совесть… — это программа? — удивлённо спросил я.

— Это инструмент, — ответил Тошин, не моргнув. — Алгоритм не ошибается.

— Это если не ошибся тот, кто его написал, — пробормотал я.

Он не ответил. Нина смотрела на нас обоих с лёгким беспокойством, будто между нами появилось что-то вроде искры — и не ясно, к чему она приведёт.

Тошин сел, включил терминал.

— Хотите попробовать?

— Что — совесть?

— Написать.

Я подошёл ближе.

— О чём писать?