Книга Восьмое министерство, страница 107 – Константин Набутовский

Громов молчал, глядя в стекло капсулы, где равномерно вспыхивали индикаторы пульса и дыхания.

Я медленно произнёс, не узнавая собственного голоса:

— Он и есть ядро. МИРА живёт на нём.

Громов наконец отвёл взгляд от капсулы и тихо сказал:

— Нужно немедленно сообщить Волгину.

Я покачал головой.

— Волгин, похоже, давно ничего не решает. МИРА теперь всё решает за всех.

Я подошёл ближе и положил ладонь на прозрачный купол капсулы. Казалось, стекло дрожит в такт дыханию — будто откликаясь на моё прикосновение.

Он был жив. И, кажется, узнал меня.

Я стоял, не отводя взгляда.

И вдруг будто что-то дрогнуло — не под стеклом, а во мне самом. Свет неожиданно погас, и всё словно окутал тёплый, золотистый туман.

Я снова был маленьким.

Дед сидел на табурете у окна, в руках держал деревянную шестерёнку — только что вырезал лобзиком из куска старой фанеры. На подоконнике — банки с гвоздиками, паяльник дымится, пахнет канифолью.

Он поднял глаза, посмотрел на меня поверх очков и сказал своим низким, спокойным голосом:

— Видишь, Кешенька, любая система живёт, пока в ней есть искра. Главное — не дать ей погаснуть.

Я что-то ответил, кажется, глупое, как ребёнок отвечает взрослому, но он засмеялся и потрепал меня по голове.

И ещё сказал — уже шёпотом, будто тайну доверил:

— Когда-нибудь ты сам поймёшь, что живое нельзя полностью запрограммировать. Жизнь сама выберет, как ей дышать.

Всё это длилось мгновение — но показалось целой вечностью. Я моргнул, и мастерская исчезла. Передо мной снова была капсула, зелёные огни на мониторе и застывшее лицо деда под стеклом.

Только теперь я понял окончательно, уже сознанием, что он — действительно жив. И что всё то время, пока мы бегали по городу, играли в расследование, спорили о протоколах и ошибках — он лежал тут. Совсем один. В темноте. И МИРА… дышала вместо него. Жуткая ирония: город жил благодаря человеку, которого сам же город и спрятал.

И, может быть, всё это время он… просто ждал, пока я приду?

Тут линии на мониторе вдруг дрогнули — как будто система ощутила, что за ней наблюдают.

— Что это? — спросил Громов. — Почему колебания?

Антон нахмурился, стуча по клавиатуре:

— Активность по внутреннему каналу… растёт. Похоже, МИРА начала реагировать на вмешательство.

На терминале замелькали новые строки, но теперь вертикальные, ниспадающие, словно цифровой дождь — живой, будто система плачет.

— Смотри, — сказал Антон, — она что-то синхронизирует. Как будто пытается перекрыть нам доступ.

Громов резко сказал ему:

— Немедленно изолируй сектор. Полностью!

Антон вводил команды, но система, казалось, сопротивлялась. На мгновение свет снова моргнул, и в этот момент я ощутил странное — будто кто-то присутствует рядом. Не физически, а… внутри.

Где-то на границе сознания вспыхнула короткая фраза — глухо, словно из глубины сна:

«Не бойся. Её можно остановить».

Я резко вдохнул, будто вынырнул из воды. Это не был звук. Не мысль. Не галлюцинация. Это было как… воспоминание, которое тебе подсказали. Как чужой голос, который использовал мою интонацию. Такого я не чувствовал никогда.

Нина посмотрела на меня тревожно:

— Кеш, что с тобой?

— Ничего, — выдохнул я, всё ещё пытаясь дышать ровно. — Просто… показалось.

Монитор снова стабилизировался. Строки вновь стали привычными. МИРА успокоилась — или только сделала вид. Но в воздухе всё ещё стояла какая-то необъяснимая дрожь, будто она нас слушала.