Книга Крот Курской дуги, страница 88 – Денис Громов

В первой половине полосы — там, где я работал спокойно, — промежутки были ровные, в четыре пальца, и их было много.

А ближе к концу они стали шире и реже.

Я прошёл по своим ямкам от начала до конца и сосчитал.

На первых четырёх метрах я сделал тридцать восемь тычков.

На последних четырёх — двадцать один.

Ровно вдвое меньше.

И я не заметил. Ни одной секунды не заметил, что стал делать вдвое реже, — потому что каждое следующее движение отличалось от предыдущего на волосок, а волосок за волоском набралось вдвое.

Восемь сантиметров.

Я тыкал через восемь, а не через четыре пальца.

Я делал это девять минут вместо тридцати, ночью, на четвёртые сутки без сна, — и всё это время был совершенно уверен, что делаю правильно.

Никакого Хальма.

Никакой немецкой хитрости, никакого замысла, никакой ловушки на умного.

Просто человек торопился.

Я сидел на этом поле, наверное, час.

Потом пришёл Панкратов.

Он подошёл, посмотрел на ямку, на мои отметки, на щуп, лежавший рядом, — и всё понял без единого слова.

Сел рядом.

Долго молчал.

— Восемь? — обронил он наконец.

— Восемь.

— Ага.

Он достал кисет и стал сворачивать самокрутку — медленно, разглаживая бумажку на колене.

— Я тебе, Петя, сейчас скажу одну вещь, — начал он. — А ты её выслушай и не перебивай, потому что я её один раз скажу.

— Слушаю.

— Ты его убил.

Я поднял голову.

— Ты его убил, — повторил Панкратов ровно. — Не немец и не судьба. Ты. Своей рукой, восемью сантиметрами.

Он лизнул край бумажки.

— И теперь ты с этим будешь жить. Всю жизнь, сколько её тебе отпущено.

Он прикурил.

— А теперь вторую вещь слушай.

— Слушаю.

— Ты через это либо сломаешься, либо станешь такой сапёр, каких на свете нету. — Он затянулся, — третьего не дано. Я двоих таких видал.

— И что с ними стало?

— Один спился, — обронил старшина. — А второй сидит тут, с тобой рядом, и самокрутку курит.

Я повернулся к нему.

Панкратов глядел прямо перед собой, на перепаханное поле.

— В тридцать шестом, — проговорил он, — на Днепрострое. Я тогда взрывником был и людей ставил. И я поставил парня туда, куда ставить не надо было, потому что торопился и потому что мне казалось, что я всё знаю.

Он помолчал.

— Его звали Мыкола. Ему было двадцать три.

— И что вы сделали?

— Три дня пил, — обронил Панкратов. — А на четвёртый вышел на работу и завёл тетрадку. И стал в неё писать, чего делать нельзя. Я её семь лет вёл, до самой войны, и там к сорок первому году было девяносто восемь пунктов.

— Где она?

— Дома осталась, под Смоленском, — он выбросил окурок. — Вместе с домом.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Ты, Петя, тетрадку-то заведи, — велел он. — Прямо сегодня.

— Ерофей Ильич.

— Ну?

— А как вы после Мыколы работать начали?

Панкратов постоял, глядя на поле.

— Плохо начал, — обронил он. — Первый месяц я вообще людей ставить боялся. Всё сам делал, а на них глядеть не мог. Они у меня стоят, а я сам лезу.

— И что?

— А то, что через месяц ко мне мастер подошёл. Хороший был мужик, Тимофей Палыч, царствие ему небесное. Подошёл и говорит: Ерофей, ты чего это делаешь?

— И что вы?

— А я ему: боюсь послать, — старшина усмехнулся в сторону. — А он мне — а ты не бойся послать. Ты бойся послать неготового. Это, говорит, разные страхи, и один полезный, а другой вредный.

Он поглядел на меня.