Книга Крот Курской дуги, страница 80 – Денис Громов

— Ерофей Ильич. Тридцать штук хватит.

— Хватит двадцати.

— Тридцать. Двадцать под гусеницу и десять по бокам, чтоб не объехал.

— Кого возьмёшь?

Я оглянулся.

Отделение сидело у полуторки в редком кустарнике: Прокудин, ливенские, Тагир, Гриша, Прохоров без тетради. Все смотрели на меня.

Я очень хорошо помню эту секунду.

Помню, как подумал: сейчас я скажу три фамилии, и через час одной из них может не быть, и назову эти фамилии я, своим голосом, вслух, и никто другой.

В прошлой жизни я такого не делал ни разу. В прошлой жизни я ходил сам.

— Юсупов, — выговорил я. — Соловьёв. Прокудин.

Они встали.

Все трое — одновременно, без единого слова.

— Гаврилыч — старший над переноской. Тагир — тащишь два ящика. Гриша — со мной.

— А я? — подал голос Прохоров.

— Ты остаёшься.

— Товарищ командир отделения!..

— Прохоров.

— Я не трус! — выпалил он, и очки у него съехали набок. — Вы меня из-за очков не берёте, да? Я и в очках всё вижу, я стреляю хорошо, у меня в школе значок!

Ливенские отвернулись, чтоб не смотреть.

— Миша, — обронил я. — Ты остаёшься и запоминаешь всё, что увидишь. Каждую цифру. Сколько мы шли, за сколько поставили, где встал танк.

— Зачем?

— Затем, что вечером ты это запишешь. И через месяц кто-нибудь по твоей записи сделает так же и не помрёт.

Он замолчал.

Поправил очки.

— Понял, — выговорил он тихо. — Я запомню.

Тогда я думал, что оставляю его, потому что он в очках и слабый.

Я до сих пор не знаю, правда ли это было так.

* * *

Перед выходом Панкратов отвёл меня в сторону.

— Петя.

— Слушаю, Ерофей Ильич.

— Ты вот чего запомни, покамест не пошёл, — он говорил быстро, вполголоса, и это было на него не похоже. — Танк — он не человек. Он тебя не видит.

— Как не видит?

— А так. Механик глядит в щель, у него обзор — вот такой, — старшина показал двумя ладонями. — Он дорогу видит, а тебя в траве не видит, покамест ты не встал. Ты, ежели лежишь, — ты для него кочка.

— А командир?

— Командир в башне и глядит вдаль, ему до тебя дела нет, — Панкратов оглянулся на гребень. — Так вот. Ты от него не бегай. Бегущего они видят и стреляют. Ты лежи и жди, покамест он мимо пройдёт.

— Мимо не пройдёт, я на его пути ставить буду.

— А ты ставь и отползай в сторону. Не назад, а в сторону, поперёк. Он вперёд едет, а не вбок.

Он вдруг взял меня за плечо.

— И ещё. Ежели он на твою мину сядет — не подымайся глядеть. Никогда. Из него люди полезут, а у них автоматы.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял! Повтори!

Я повторил.

Он выслушал, кивнул и отпустил моё плечо.

— Иди, — обронил он. — И это… Соловьёва береги.

Второй раз за десять минут мне сказали одно и то же двое разных людей.

* * *

Ползли двадцать минут.

Ползли не прямо, а вдоль гребня, потом по промоине, потом снова открытым, и на открытом нас заметили.

Заметили не танкисты — пехота, сопровождающая. Она шла за танками и залегла в ложбине, и оттуда по нам ударили из пулемёта.

Первая очередь прошла высоко.

Вторая — по земле, метрах в десяти впереди, и я успел увидеть, как от сухой земли отскакивают маленькие серые фонтанчики.

— Ложись! Не двигаться!

Мы лежали.

Пулемёт погулял по гребню, потерял нас и ушёл вправо.

— Гаврилыч!

— Тут я, — донеслось сзади. — Живой.

— Ящики целые?

— Целые. Я на них лёг.

— Дальше по одному. Двадцать метров интервал. Гриша — за мной.