Книга Крот Курской дуги, страница 79 – Денис Громов

Один боец шёл посередине дороги, прямо на нас, и нёс на руках второго — не тащил, а именно нёс, как носят детей. Полуторка притормозила, шофёр высунулся, что-то крикнул. Тот даже не поднял головы. Обошёл машину и пошёл дальше.

— Слышь! — заорал ему вслед Фрол, свесившись через борт. — Слышь, положи его в кузов, мы назад пойдём — заберём!

Боец не обернулся.

— Дык он же не дотащит! — Фрол повернулся к нам. — Тут до санбата шесть вёрст!

— Дотащит, — обронил Прокудин, не глядя.

— Дык шесть вёрст!

— Дотащит, — повторил печник. — Ты на руки его погляди, как он его держит. Такие доносят. А ежели не донесёт — так всё одно донесёт, только уж не в санбат.

Гриша смотрел на всё это, вцепившись в борт, и лицо у него было такое, что я подошёл и встал рядом.

— Гриша.

— А? Чего?

— Ты на них не смотри, слышишь.

— А куда смотреть?

— На меня смотри. Или под ноги. Мы сейчас работать будем, а работать надо на пустую голову.

Он кивнул.

Через минуту спросил:

— Петь, а наши-то держат? Ты ж видишь дальше меня, ты повыше стоишь.

— Держат.

Я тогда не знал, держат или нет. Я вообще ничего не знал — ни сколько немцев, ни где они, ни что будет к вечеру.

Знал только, что этому мальчишке надо ответить «держат».

Остановились у балки, за низким гребнем.

Дальше дороги не было — дальше была высота, а на высоте наш передний край, и от него до нас метров шестьсот открытого ската.

Из балки вылез майор — не наш, пехотный, чёрный от гари, с автоматом на груди и с рассечённым лбом, залепленным чем-то бурым.

— Сапёры?

— Сапёры, — отозвался Панкратов. — Отряд заграждения.

— Слава те господи, — выдохнул майор и вдруг схватил старшину за руку обеими своими. — Слава те господи, а то я уж думал, про меня забыли.

Он потащил его на гребень.

Мы полезли за ними — я, Хлыстов, Гурьев.

С гребня было видно.

Внизу и правее лежала неглубокая ложбина, а за ней — наш передний край. Вернее, то, что от него осталось: сплошная перепаханная полоса, где траншею было уже не разобрать.

А в ложбине стояли танки.

Стояли — не шли. Штук восемь или девять, и три из них горели, и от горящих тянуло чёрным, стелющимся по земле.

— Стоят? — переспросил Панкратов.

— На минах встали, — отозвался майор. — На ваших же полях, майских. Два подорвались, остальные боятся. Второй час чухаются, и я на них молюсь, чтоб чухались подольше.

— Так и хорошо!

— Хорошо, — согласился майор. — Только они себе ход нашли. Вон, гляди, левее.

Он показал.

Левее, где ложбина сужалась, шла тропа — старая межа, которую в мае, видимо, поленились заминировать, потому что она узкая и по ней танк вроде бы не пойдёт.

Танк по ней шёл.

Один. Медленно, ощупью, сваливаясь гусеницей в промоину и выбираясь обратно. За ним, метрах в трёхстах, ждали остальные.

— Пройдёт, — обронил майор. — Пройдёт и остальных проведёт. А у меня из противотанкового — два ружья и одна сорокапятка, и сорокапятку раздавили в шесть утра вместе с расчётом.

Панкратов смотрел на межу.

— Далеко, — обронил он.

— Четыреста метров, — отозвался майор. — По открытому.

— Простреливается?

— Насквозь. У них там пехота залегла, и пулемёт у них где-то справа, я его засечь не могу.

Старшина повернулся ко мне.

Он ничего не сказал. Просто повернулся и посмотрел, и я понял всё, что он хотел сказать, и он понял, что я понял.