Книга Крот Курской дуги, страница 30 – Денис Громов

Люди стали расходиться, переговариваясь и оглядываясь.

Витюха задержался.

Он постоял, пожевал губами, поскрёб под пилоткой и наконец подошёл — не глядя на меня, а глядя куда-то в сторону, на кусты.

— Слышь, Ковалёв.

— Слышу.

— Я тебе тогда, в первый день, по морде дал. За ящик.

— Помню.

— Так ты это… — Он совсем отвернулся. — Ты не серчай, что ль. Я тогда думал, ты порченый.

— А теперь?

Витюха помолчал.

— А теперь я думаю, — выговорил он с явным усилием. — Что ежели тебя контузило и от этого такое делается, то мне надо, чтоб меня тоже контузило.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

А следом подошёл Гурьев.

Он всё это время сидел на самом краю овражка, курил и не сказал ни слова, а теперь спустился, подошёл и молча протянул мне щуп.

Тот самый. За два кисета и мешок сухарей.

— Держи.

— Иваныч, он же на отделение один.

— Один, — согласился Гурьев. — Потому и держи. Мне он на что? Я им три недели тыкал и ничего не нашёл, а ты первый раз взял и человека вынес.

Он посопел, поскрёб щетину.

— Я тебе тогда, у поля, кричал.

— Кричал.

— Так вот, — выговорил он с трудом, как выговаривают то, что готовили полдня. — Ты меня не слушай, ежели я ещё раз крикну. Ты, Ковалёв, дело делай, а я покричу и перестану, у меня работа такая — кричать.

Он сунул мне щуп в руки, повернулся и полез наверх, цепляясь за корни.

Уже сверху обернулся:

— И вот чего. Ты его в шинель заворачивай, когда носишь. А то он звенит.

* * *

Ночью нас подняли.

Разведка шла за языком, и ей нужен был проход в немецком заграждении — на стыке, там, где кустарник подходил к нашему боевому охранению метров на восемьдесят.

Пошли трое: Панкратов, я и Гриша.

Гришу старшина взял третьим не потому, что он был нужен, а потому, как он выразился, «пущай глядит, ему на будущее пригодится, а то он у нас так и помрёт подносчиком».

Разведчики ждали в воронке. Пятеро.

Старший — сержант Дёмин: чёрный от загара, скуластый, в ватнике поверх гимнастёрки, несмотря на июньскую духоту. Ватник этот, как я потом узнал, он не снимал никогда и ни при какой погоде, и над ним по этому поводу шутил весь батальон, а он не отвечал.

— Долго возиться будете? — спросил он вместо приветствия.

— Как выйдет, — отозвался Панкратов.

— Ты мне «как выйдет» не говори. Ты мне скажи прямо: успеете до трёх или нет? Мне лучше сейчас правду услышать и задачу отменить, чем потом на нейтралке рассвет встречать вместе с языком и с вами.

— Успеем.

— Ну, глядите. — Дёмин перевёл взгляд на меня и оглядел с ног до головы без всякого стеснения, как лошадь на ярмарке. — А этот кто?

— Щуповой.

— Молодой больно. Он у тебя не запаникует? Мне, слышь, паникёров на нейтралке не надо, я их там оставляю и потом объясняю, что так вышло.

— Все молодые, — пожал плечами Панкратов. — Мы тут одни с тобой старые, Дёмин. Двое на весь фронт.

Дёмин хмыкнул и больше вопросов не задавал.

Поползли в час.

Немецкое поле начиналось сразу за нейтралкой, и оно было — я почувствовал это уже метров через двадцать — сделано совсем не так, как наше.

Наше делали быстро и много.

Их — медленно и с мыслью.

Наши стояли рядами, по шнуру, честно, в шахматном порядке. Прошёл первый ряд — знаешь, где второй, знаешь шаг, знаешь, чего ждать.

У них рядов не было вовсе.

Они лежали кустами. Три штуки в одном месте, потом пусто на восемь метров, потом одна там, где её быть не должно вообще, — на бугорке, куда нормальный человек полезет только если начнёт обходить лужу.