Книга Крот Курской дуги, страница 27 – Денис Громов

— Хорошо, — кивнул я в ответ.

— Передала, — девушка кивнула ответ, будто бы отчитываясь перед кем-то.

Она защёлкнула сумку и вдруг посмотрела на меня прямо.

— Ковалёв, а ты чего вообще полез?

— Человек кричал.

— Он у нас в мае двое суток кричал, — произнесла Женя. — Двое суток, вон там, за той рощей. И никто не полез, и я не полезла, потому что мне сказали — нельзя, и это была правда, нельзя было. Я его до сих во сне слышу.

Она поднялась и закинула сумку на плечо.

— Так что я не про то спрашиваю, почему ты человека спасал. Я спрашиваю, почему ты его спас, а не лёг рядом. Потому что все, кто до тебя лазил, ложились.

— Я медленно шёл.

— Медленно, — повторила она. — Ну-ну, — добавила Женя и ушла, стукнув дверью.

* * *

Панкратов нашёл меня вечером, за кухней, где я домывал последний котёл.

Пришёл, сел рядом на перевёрнутый ящик, достал кисет и стал сворачивать самокрутку — медленно, обстоятельно, как делают люди, которым надо чем-то занять руки перед трудным разговором.

Я мыл.

— Я тебя видел, — старшина смерил меня изучающим взглядом.

— Когда?

— Всю ночь.

Он лизнул край бумажки и прижал.

— Я, Ковалёв, с той минуты, как ты щуп взял, с места не сходил. Стоял в кустах и глядел. Курить хотел до смерти — и то не курил, потому что огонёк.

Он прикурил, прикрывая ладонью.

— А как светать начало, я твою дорожку разглядел всю. От первого метра до последнего. Тряпочки твои белые.

Он затянулся и выпустил дым в сторону.

— Ты на восьмом метре камень выкинул. Я видал, куда положил. Справа от полосы, ровнёхонько, будто по линеечке.

— Так надо.

— Знаю, что надо. — Он повернул ко мне голову. — Я это знаю. Я, парень, на Днепрострое семь лет отработал, я там скалу рвал, когда тебя ещё на свете не было. Я и на финской побывал, и в сорок первом под Черниговом мосты валил, отходя, и не по одному. Мне про камень справа рассказывать не надо.

Он помолчал.

— Я — знаю. А ты откуда?

Вот и всё. Второй раз за один день.

Я поставил котёл, вытер руки о фартук и сел на землю, привалившись спиной к тележному колесу.

И решил.

Есть такая штука, которую я понял ещё в первой жизни: соврать полностью нельзя, сказать всю правду тоже нельзя, а вот сказать правду не всю — можно, и работает это лучше всего. Потому что люди верят не фактам. Люди верят интонации.

— Меня контузило, Ерофей Ильич.

— Это я слыхал.

— Не так контузило, как думают. Я, когда очнулся, себя не помнил. Совсем. Ни имени, ни матери, ни деревни.

— И сейчас не помнишь?

— Кусками. Вспышками. То Нюрка приснится, то дорога какая-то с ветлами, а к чему она — не пойму.

Панкратов курил и смотрел в темнеющее небо.

— А про щуп, значит, вспомнил, — произнес старшина.

— Про щуп вспомнил.

— Ты до армии кем был?

— Не помню.

— Ага, — протянул старшина. — Ага-а.

Он посидел, покатал самокрутку в пальцах.

— Складно врёшь, — заметил он спокойно, без всякой злости. — Ты вот что учти на будущее, тебе пригодится: складно врать тут никому не надо. Тут не любят складного. Тут любят, когда простенько и коряво, потому что коряво — это правда, а складно — это когда человек дома готовился.

— Я не…

— Погоди.

Он поднял руку.

— Мне, Ковалёв, всё равно. Ты понимаешь? Мне вот совсем всё равно. Мне пятьдесят второй год пошёл, у меня двое под Смоленском лежат в сорок первом, старший и средний. Я тут не выясняю, кто у нас кто и откуда взялся. У меня одна забота: чтоб у меня в отделении к сентябрю живые были. Хоть немножко.