Книга Крот Курской дуги, страница 119 – Денис Громов

— Товарищ старший лейтенант.

— Что ещё?

— А вы сами-то куда? — спросил я, смотря на собеседника, которого возможно, я видел в последний раз.

Крутов удивился.

— Я? Я тут остаюсь.

— А ежели батальон переведут?

— Батальон переведут, и я с ним, — оОн поправил ремень. — Ковалёв, вы у меня первый человек за два года, кто спросил, куда я денусь.

— Извините.

— Не извиняйтесь, это не упрёк, — он помолчал. — Просто у меня должность такая, что про меня не спрашивают. Про меня думают.

Он поглядел куда-то вдоль улицы.

— Я вам, между прочим, соврал в июле.

— В чём?

— Я вам сказал, что у меня две версии насчёт вас, — Крутов усмехнулся. — А у меня их было четыре. И три я к августу отбросил.

— А четвёртая?

— А четвёртая мне не нравится, и я вам её не скажу.

— Вы это тоже уже говорили.

— И скажу ещё раз, — кивнул особист. — Идите, Ковалёв. И вот вам совет напоследок, от человека, который вас два месяца изучал.

— Слушаю.

— Не старайтесь быть понятным, — велел он. — У вас всё равно не выйдет. А вот быть полезным у вас выходит очень хорошо, и на этом вы дальше и держитесь.

Он подал руку.

— Идите. Вас ждут.

* * *

Панкратов стоял у дороги.

Он не пошёл к машине — остался стоять метрах в тридцати, у обочины, в своей нелепой ушанке, которую так и не сменил на пилотку.

Я подошёл.

Мы постояли.

— Ну, — обронил он.

— Ну.

— Ты там это… ты не выпендривайся сразу-то.

— Не буду.

— Будешь, — заключил Панкратов. — Ты всегда будешь.

Он поглядел мимо меня, на дорогу.

— Петя.

— А?

— Я тебя тогда, в июне, спросил: откуда ты знаешь.

— Помню.

— Я тебя больше не спрошу.

Он повернулся ко мне.

— Я тебе другое скажу. Мне пятьдесят второй год. Я на Днепрострое скалу рвал, я на финской воевал, я под Черниговом мосты валил.

Он снял ушанку и потёр лысину.

— И я за всю жизнь не видал, чтоб кто-нибудь придумал, как сделать так, чтоб дурак не убился. Все придумывают, как самому не убиться. А ты — как другим.

Он надел ушанку.

— Иди.

Я пошёл.

На пятом шаге он окликнул.

— Ковалёв!

Я обернулся.

— Гришку помни, — велел старшина. — Только не так, как ты его помнишь. По-другому.

— Как по-другому?

Панкратов не ответил.

Он повернулся и пошёл к деревне.

Я поглядел ему вслед — приземистому, кряжистому, в ушанке посреди сентября и хотел было окликнуть.

И не окликнул.

Больше в этой жизни я его не видел.

* * *

Письмо от Нюры я прочёл уже в кузове, на выезде из города.

Оно шло три недели и было третьим.

«Здравствуй дорогой брат Петя.

Получили твои два письма. Мама плакала но по хорошему.

Петя ты пиши как есть если что не так. Мы не маленькие.

Мама у окна больше не сидит. Она теперь ложится и спит. Я проверяла три ночи подряд, спит.

Петя береги себя пожалуйста. Ты у нас один.

Твоя сестра Анна Ковалёва».

Я сложил письмо и сунул в карман гимнастёрки, к фотографии.

И вот тут, в кузове полуторки, на выезде из разбитого города, со мной случилась одна вещь, которую я тогда не понял, а понял намного позже.

Я достал фотографию.

Девочка лет пятнадцати в белой кофте, с двумя бантами, смотрит в объектив с натужной серьёзностью.

Я глядел на неё, наверное, минуту.

И поймал себя на том, что думаю о ней не как о сестре Петьки Ковалёва.

А просто как о сестре.

Про то, что ей пятнадцать и она работает на прополке. Что у неё трудодни. Что она три ночи проверяла, спит ли мать. Что она пишет «мы не маленькие» и что это неправда, потому что она как раз маленькая.