Книга Крот Курской дуги, страница 106 – Денис Громов

На следующий день ко мне подошел Зотов.

Подошёл сам, в расположение роты, чего за ним не водилось.

Отозвал в сторону, к плетню, и минуты две молчал, разглядывая свои сапоги.

— Ковалёв.

— Я, товарищ майор.

— Я нынче из штаба армии.

— Так точно.

— Мне там дали почитать одну бумагу, — произнес он. — Серенькую такую, тонкую. Указания по производству работ.

Я стоял.

— Ты её видал?

— Никак нет.

— Увидишь, — Зотов достал платок и вытер шею. — Я её прочитал в машине, по дороге. Всю, от корки до корки, — добавил он и сделал паузу. — Там нету твоей фамилии.

— Знаю.

— Знаешь? — Комбат поглядел на меня. — А знаешь, чего там ещё нету?

— Чего?

— Номера моего батальона.

Он сунул платок в карман.

— Я, когда это увидел, — проговорил он. — Я, Ковалёв, в машине минут пять просидел и ничего не мог сообразить. А потом сообразил.

— И что вы сообразили?

— Что меня прикрыли, — обронил Зотов. — Прикрыл человек, которому я две недели назад отказал.

Он поглядел мимо меня, на дорогу.

— Я тебе, Ковалёв, вот чего скажу. Я перед тобой не извиняюсь, потому что я тогда был прав и сейчас прав, и ежели б я подписал, то ничего бы из этого не вышло.

— Я знаю, товарищ майор.

— А только я тебе теперь должен, — закончил он. — И это, между нами, скверно, потому что комбат не должен быть должен командиру отделения.

Он повернулся уходить.

— Товарищ майор.

— Ну?

— А чего с этим делать?

Зотов усмехнулся — впервые за всё лето, что я его знал, по-настоящему.

— А ты меня попроси о чём-нибудь, — велел он. — Не сейчас. Потом, когда понадобится. Я тебе один раз не откажу.

* * *

Северцев приехал через два дня.

Приехал на том же «виллисе», с той же примотанной ниткой дужкой очков, только сам стал ещё худее и загорел до черноты.

Батальон в те дни стоял во втором эшелоне — редкий случай, двое суток отдыха, и половина людей эти двое суток спала, а вторая половина мылась.

Он вылез из машины, оглядел расположение и первым делом спросил не про меня.

Это, кстати, было очень на него похоже, и я потом много раз замечал: Северцев никогда не начинал с главного.

Он начинал с того, что имело меньшую значимость, а затем шел по нарастанию.

— Где старшина Панкратов?

Панкратова привели.

Он пришёл в чистой гимнастёрке — единственный раз за всё лето, когда я видел его в такой, — и держался так, будто его вызвали к начальству за провинность.

Северцев пожал ему руку и минут пять расспрашивал про карьер — сколько человек прошло, сколько часов на человека, что получается лучше, что хуже. Записывал в блокнот, и старшина, глядя на это, постепенно оттаивал и к концу разговора уже сам предлагал, что бы он поменял на полосе.

И только потом повернулся ко мне.

— Ковалёв. Отойдём.

Мы отошли к берёзам.

По дороге он спросил:

— Как отделение?

— Восемь человек. Один погиб девятого, один в санбате.

— Соловьёв?

Я остановился.

— Откуда вы знаете?

— Из донесения, — ответил Северцев. — Я их читаю, Ковалёв. Все, что приходят по инженерным частям армии. Это, между нами, самое тяжёлое, что есть в моей работе, и я это никому не передоверяю.

Он поглядел на меня.

— Соловьёв Григорий Матвеевич, тысяча девятьсот двадцать пятого года. Погиб при проделывании прохода в собственном минном поле.

— Так точно.

— В донесении написано: «при выполнении боевой задачи».